Чтение онлайн

В немецкой делегации царила обстановка, близкая к панике. И здесь проявились особенности и потенции дипломатов новой России.

Ночью в резиденции немецкой делегации проходило срочное заседание, получившее название «пижамного» (участники встречи были в ночных пижамах). Глава делегации министр Вальтер Ратенау информировал о звонках Ллойда Джорджа и его требовании прекратить связи с Москвой. Судя по мемуарам некоторых немецких участников, руководство делегации не знало, что делать, опасаясь резких действий Великобритании и ее союзников.

И в этой драматической ситуации последовал звонок главы советской делегации Г.В. Чичерина, который успокаивал Ратенау и говорил ему, что Ллойд Джордж ничего сделать не сможет и будет вынужден принять то, что произойдет. После долгих дебатов немецкая делегация и ее шеф согласились, что общая выгода от договора с Россией явно превышает «угрозы» английского премьера.

В итоге в небольшом местечке Рапалло 16 апреля 1922 года был подписан договор, который был выгоден обеим сторонам – они выходили из изоляции, принципиально повышали свои позиции и статус в европейских делах. Германия признавала советскую Россию как законного преемника старой России; было предусмотрено развитие экономических и прочих контактов. Важным дополнением к договору стало «военное соглашение», предусматривающее довольно тесное сотрудничество в военной сфере, просуществовавшее до начала 1930-х годов.

Рапалльский договор подтверждал идею об особенной роли в Европе двух крупнейших держав, России и Германии, и влияния их сотрудничества или взаимодействия на состояние международных дел в Европе. Повторим, нынешняя ситуация в Европе принципиально иная, чем почти 100 лет назад, но учет исторического опыта и обращение к таким событиям как, например, Рапалльский советско-германский договор 1922 года важен не только для профессиональных историков, но и для оценки современного положения в Европе.

В течение нескольких лет мои научные интересы были обращены на предысторию Второй мировой войны, а точнее на события 1938–1941 годов. Внимание к этой тематике появилось еще в 1980-е годы, с того времени, когда я стал членом советско-польской Комиссии историков, изучавшей начальный период Второй мировой войны.

С советской стороны Комиссию возглавлял тогда директор Института марксизма-ленинизма профессор Г.Л. Смирнов. Это был истинный партийный функционер высокого класса. Помню, что в острых непростых дискуссиях советские представители избегали обсуждения еще не признанного нами секретного приложения к так называемому пакту Молотова-Риббентропа и, разумеется, катынского дела.

Но именно тогда я почувствовал интерес к этой проблематике. Прошло несколько лет, и я снова столкнулся со всей этой историей. Я уже писал об этом – речь идет о крупной международной конференции в 1989 году, тогда еще в Западном Берлине, посвященной 50-летию советско-германского пакта 1939 года.

Затем последовало мое включение в число экспертов Комиссии А.Н. Яковлева, которая готовила постановление об упомянутом пакте. В те времена Съезд народных депутатов осудил «факт подписания “секретного дополнительного протокола” от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией», рассматривая его как пример нарушения международного права, имея в виду прежде всего судьбу стран Балтии и других стран.

В начале 1990-х годов в Латвии начала работать международная Комиссия, снова имевшая главной целью изучение событий 1939–1941 годов. Меня пригласили войти в состав Комиссии, и я, как уже писал ранее, по согласованию с тогдашним министром иностранных дел И.С. Ивановым, дал согласие.

Комиссия заседала практически каждый год, я регулярно ездил в Ригу и снова оказался в курсе оценки событий 1939–1941 годов.

Одновременно во многих странах, в том числе и в России, проходили международные встречи по этой проблеме. Во многих из них я участвовал или был в курсе их содержания и итогов.

Любопытно, что историки и политологи ведущих западных держав (США, Англии, Франции, Италии и другие) мало специально интересовались этой проблематикой. Даже немецкие ученые были довольно сдержаны в своих оценках.

В основном события 1939–1941 годов были приоритетными темами для историков, общественных и политических деятелей, для средств массовой информации стран Балтии, Польши, Румынии.

И, соответственно, в содержательном плане все труды ученых этих стран отстаивали и пропагандировали схожую точку зрения. Они оценивали советские действия и сам германо-советский пакт и его последствия как советскую оккупацию, причем, по мнению многих адептов этой точки зрения, период советской оккупации длился с 1940 по 1991 год.

Если говорить о международной Комиссии в Риге, то мне в итоге пришлось выйти из нее, поскольку ее руководство не хотело принимать мои предложения о содержании работы Комиссии.

Все эти события подогревали мой интерес к проблематике предыстории Второй мировой войны.

Но к международной стороне дела добавлялись внутренние дискуссии в России. Многие российские историки, политологи одобряли линию Сталина на сотрудничество с Германией, в том числе и секретный протокол о разделе сфер и интересов в Восточной Европе. По их мнению, в основе всех действий Кремля лежали задачи безопасности страны в условиях враждебной позиции Англии и Франции, а также антисоветской политики стран Прибалтики и Польши. Они подробно анализировали внутреннюю ситуацию в странах Балтии, отмечая значительный рост «левых» настроений, что, по их мнению, сказалось на поддержке населением советизации Прибалтики. Основной посыл сторонников этой позиции состоял в том, что Советский Союз стремился получить время для перевооружения и для подготовки к отражению неизбежной войны с Германией.

Говоря в более общем плане, историки согласны, что, заключая пакт с Германией и проводя последующую политику в 1939–1940 годах, советское руководство исходило из защиты национальных интересов страны и проблем обеспечения безопасности в условиях наступившей Второй мировой войны.

В ходе дискуссии в связи 80-летием подписания пакта большинство историков сошлись на том, что это был вынужденный договор в сложившейся геополитической ситуации. Но спектр мнений по этой проблеме не был ограничен только этой точкой зрения.

Другие акценты легли в основу упомянутого постановления Съезда народных депутатов, делавшего упор на проблемы права и морали. Оно было достаточно сбалансированным; главный упор делался не на сам пакт (который в то время был довольно распространен в практике международных отношений), а на секретное приложение.

Отстаивание понятия оккупации для современных политиков стран Балтии является не просто исторической констатацией, а аргументом для требования денежных компенсаций, причем наиболее рьяные политики включали в нее вообще весь советский период, который был назван оккупацией.

Все эти факторы и обусловили мой интерес к проблематике 1939–1941 годов. Я искал какие-либо аргументированные методологические подходы к этой теме. Главным принципом моего подхода был многофакторный метод, который, по моему мнению, отражал реальности мировой политики в целом и особенности международных отношений в тот драматический и полный противоречий период. Это, разумеется, не отменяет фактора оценки тех или иных особенностей международной ситуации, политических шагов правительства СССР и других стран.