Чтение онлайн

В «Песни о первоисточнике» душа снова поет о чем-то, что движет ею на самой глубине, как и в «Темной ночи» и «Огне любви». Однако то, что душою движет, не есть ее собственная судьба, как там, но внутренняя жизнь Божества, как то раскрывает душе ее вера: вечно струящийся Источник, из Которого происходят все существа, Который всем им дает свет и жизнь; Который рождает из Самого Себя подобный Ему поток, и вместе с этим вторым потоком Они производят третий, той же полноты. Песнь, в которой поется об этих истинах, отнюдь не является «поэтическим вымыслом». Она действительно поется в чистейших музыкальных звуках. Вероучение в ней становится самой струящейся жизнью: вечное море, колышущееся спокойными ударами волн и поющее свою песню.

И каждый раз, когда волны ударяют о берег, слышится глухое эхо: «Aunque es de noche» («Хоть это происходит в ночи»). Душа ограничена – она не может охватить бесконечное море. Ее духовное око не вмещает всего небесного света – он кажется ей тьмой. И так она живет в единении с Триединым, наслаждаясь хлебом жизни, в котором Он отдает ей Себя, жизнью в томлении: «Porque es de noche» («Потому что это происходит в ночи»). В этих стихах выражена сущность созерцания во тьме.

Стихотворение «Vivo sin vivir en mi» («Живу, не живя в себе самом») своим лейтмотивом имеет почти те же самые мысли: «Que muero porque no muero» («И умираю потому, что не умираю»). Но «лейтмотив» здесь, в отличие от «Первоисточника» и «Пастуха», не мелодия, непроизвольно изливающаяся из глубины сердца. Это «тема», которая рассматривается в различных вариациях. Тот, кто создает эти искусные строфы, конечно, осознаёт свое искусство. Он играет со своей темой: смертельные муки этой жизни, которая не является истинной жизнью, – это не живые муки, изливающие себя в песни, но лишь отражение в ретроспективной мысли, в «размышлении», которое подхватывает поэт. Его «силы» еще в движении. И поскольку его душа еще не стала цельной в совершенной безграничной самоотдаче, в ней господствует страх потерять Бога, а потому она жалуется на свои грехи и ощущает их как крепкие оковы, приковывающие ее к этой жизни.

Формально нечто подобное можно найти и в некоторых других стихотворениях, которые обращаются к одному лейтмотиву и повторяют его в качестве рефрена. Здесь невозможно сказать о них всех.

Но нам необходимо в этой связи еще раз обратиться к «Духовному песнопению». О. Сильверио называет его первым и лучшим среди всех стихотворений, и действительно, некоторые строфы обладают несравненным волшебством. Мы также выяснили, что обилие образов связано в единство через главный символ – образ невесты. И все же нельзя утверждать, что все это богатство образов исходит из глубины души без формирующего вмешательства. Многое здесь сформировано мысленно и формально, некоторые образы привнесены намеренно. И это разнообразие образов и мыслей соответствует содержанию: беспокойству подвижного внутреннего процесса становления. Если мы противопоставим это песнопение по содержанию и форме четырем предыдущим, то все вместе они будут ответом на вопрос, как святой практиковал внутреннее умерщвление: его душа достигла совершенного отрешения от самой себя, раскрытия и тишины в единении с Богом. Но это был плод внутреннего очищения, в котором богато одаренная натура взяла на себя Крест и отдала себя на распятие в руки Божьи; дух в высшей степени сильный и живой сам заключил себя, сердце, исполненное страстного огня, в радикальном отказе нашло покой. Свидетельства очевидцев подтверждают это.

Хуан все делал «с удивительным достоинством и в душевном покое», писал о. Елисей Мученик. «В обращении с людьми и в разговоре он всегда был предупредителен, остроумен, поддерживал людей, которые с ним советовались. Он умел так удивительно и плодотворно стимулировать людей, что те, кто с ним общался, покидали его, духовно обогащенные, исполненные благоговения и воодушевленные в добродетели. У него было высокое представление о молитве и обращении с Богом, и на все сомнения, которые ему высказывали по поводу этих предметов, он отвечал с огромной мудростью, так что все, кто искал его совета, оставались удовлетворены и уходили от него, найдя поддержку. Он был другом сосредоточенности и не-многословия; смеялся редко и очень сдержанно… Он неустанно пребывал в молитве и в присутствии Божьем, в воспарении духа и в коротких молитвах». Он никогда не возвышал голоса, не знал грубых и плоских шуток, никогда никому не давал кличек, со всеми людьми обращался с равным уважением. В его присутствии никто не смел говорить о другом разве что с похвалой. Даже во время отдыха Хуан говорил только о духовных вещах, и, пока он говорил, никому не приходило в голову что-либо сказать. Так же и к концу трапезы он всегда присоединял духовную беседу, и все, словно зачарованные, оставались в том положении, в котором он их заставал. И вообще влияние Хуана на других было удивительно. Даже у обутых его появление являлось предупреждением к молчанию. Одним коротким предложением он мог заставить навсегда умолкнуть любые страхи и искушения. Он удивительно умел различать духов: постулантов, которые просили о принятии в орден, он иногда отсылал, даже если другим они казались абсолютно готовыми, а иных принимал, когда у других были сомнения, потому что для него было открыто то, что сокрыто для обычного человеческого разума. Однажды во время исповеди св. Хуан обратил внимание одной кармелитки на ее давнее большое заблуждение, на которое она никогда не обращала внимания, а потому и не исповедовала. Сюда же относится известный рассказ св. Терезы, как однажды во время причастия в монастыре Рождества Христова Хуан дал ей полхостии, для того чтобы научить ее умерщвлению, поскольку знал о ее пристрастии к большим хостиям. Еще строже он показал себя по отношению к матери Катарине св. Альберта в Баэсе. Она однажды заявила, будто уверена, что получит причастие в определенный день, в который было принято его принимать. Когда этот день наступил, Хуан обошел ее, раздавая причастие, даже после того, как она подошла второй и третий раз. А когда его спросили о причине, он ответил: «Сестра была в этом совершенно уверена. И я так вел себя, чтобы она поняла, что то, что мы себе представляем, ни в коем случае не гарантировано». В обоих случаях действия Хуана основываются на познании того, что было необходимо душам, чтобы освободиться от своих несовершенств. Этот сверхъестественно острый взгляд соседствует с непреклонной решимостью, которая также не является лишь естественным качеством. Мы знаем, с каким уважением и любовью он относился к нашей святой матери Терезе – как бы посмел смиренный молодой член ордена так обращаться с почтенной его создательницей, если бы сила Святого Духа не придала ему достаточно силы для этого? Как бы мог добродушный и мягкий святой сам по себе наставлять таким чувствительным и смиряющим образом, как тогда, в Баэсе? Конечно, и эта доброта и мягкость не являются простыми природными дарами. Из резких высказываний о неопытных и жестоких наставниках, как они описываются в «Огне живой любви» и в других местах, мы узнаем, что Хуан по природе был отнюдь не без желчи. Его описания некоторых типов благочестия в последних главах «Восхождения» исполнены такой иронии, которая в личном общении могла бы очень сильно ранить. И если он ни в роли настоятеля при общении с подчиненными, ни в часы отдыха не прибегал к иронии, то это лишь доказывает, что он стал полным господином над своей природой. Он жил, верный своему учению. Если мы сравним его высказывания о добродетелях и дарах с рассказами о его поведении, то найдем полнейшее соответствие одного другому.

Хуан требовал веры, которая держится исключительно учения Христа и Его Церкви и не ищет никакой опоры в сверхъестественных откровениях. Во время капитула в Лиссабоне многие даже очень серьезные отцы отправились посетить одну монахиню, о стигматах которой тогда много говорилось. Они сохранили маленькие частички платка с кровью от этих ран как реликвию. Хуан не придавал подобным вещам никакого значения и не пошел к ней. Когда позднее в Гранаде во время отдыха его спросили, видел ли он монахиню со стигматами, он ответил: «Я ее не видел и не хотел видеть, ибо я бы сильно расстроился по поводу своей веры, если бы благодаря видению подобных вещей она хоть немного возросла бы…». Его вера черпала «из ран Иисуса Христа больше, чем из всех тварных вещей» и не нуждалась ни в каких других стигматах.

Хуан хотел надежды, которая «неустанно направлена к Богу и не обращается ни к чему иному», и был убежден, что подобная душа «достигнет всего, на что надеется». Отец Хуан Евангелист свидетельствует, что за восемь или девять лет, которые он провел вместе со святым, он всегда видел, что тот жил одной надеждой, и она одна поддерживала его. Отец Хуан Евангелист имел возможность особенно убедиться в этом, когда был прокуратором [23] в Гранаде, в то время как Хуан был настоятелем. Однажды эконому не хватало необходимых для монастыря вещей, и он попросил разрешения выйти, чтобы достать их. Ему было сказано, что он должен доверять Богу и что у них ни в чем не будет нужды. Через какое-то время эконом вернулся и стал настаивать, что уже поздно и у них есть больные, о которых ему необходимо позаботиться. Святой послал его в келью, чтобы испросить у Бога то, в чем тот нуждался. Он снова послушался, но через какое-то время опять поспешил к настоятелю и объяснил: «Отец, это означает искушать Бога, дайте мне ваше высочайшее разрешение выйти… уже слишком поздно». На этот раз он получил разрешение, но в следующей форме: «Иди, но ты увидишь, как Бог пристыдит тебя за недостаток веры и надежды». Действительно, все необходимое было принесено в дом, едва эконом собрался отправиться в путь. Подобное происходило и в других случаях.

О любви едва ли есть еще необходимость говорить: все учение святого – это учение любви, наставление, как душа может достичь ее, преобразиться в Бога, Который есть любовь. Все в конце концов приходит к любви, потому что мы будем судимы по любви.

И вся жизнь Хуана де ла Круса – это жизнь любви: глубокая связь с ближними в любви к Богу; самоотверженная преданная забота о больных; отеческая доброта по отношению к подчиненным; неутомимое терпение по отношению к духовным детям; уважение к душам; жгучая потребность освободить их для Бога; тонкая способность различать многообразие Божественного водительства, а потому очень чуткое приспособление к различным потребностям: так Хуан выводил послушников на открытый воздух, давал каждому возможность найти уединенное место себе по вкусу, чтобы там по Божественному вдохновению плакать, петь или молиться. Для врагов у него также никогда не было резкого слова. То, что они ему причиняли, было для него действием Бога. Об этом еще будет сказано. Все эти различные формы любви к ближнему коренятся в Божественной любви и в любви к Распятому. Мы все время видели, что любовь для святого по своей сути заключается «в упражнении в совершенном отказе и страданиях за Любимого». Уже было многообразно показано и далее будет еще более наглядно, как он воплощал это в своей жизни.

Соответствие учения и жизни должно быть показано еще на одном важном примере: Хуан все время подчеркивал в своих писаниях, что необходимо отказаться не только от всех естественных познаний и наслаждений, но и от сверхъестественных знаков благорасположения Бога – видений, откровений, утешений и тому подобного, – чтобы, оставив все постигаемое, в темной вере отправиться навстречу непостижимому Богу. Свидетельства очевидцев различного времени указывают на то, что святой был осыпаем сверхъестественными знаками благодати. Но они также говорят о том, что Хуан всеми силами старался защищаться от этого. Когда в Сеговии он проходил по дому, часто даже во время разговора, он незаметно стучал кулаком по стене, чтобы защититься от экстаза и не потерять нить разговора.

Матери Анне св. Альберта он доверился: «Дочь моя, я всегда держу свою душу в глубине Пресвятой Троицы. Мой Господь Иисус Христос желает, чтоб я держал ее там». Но часто он получал такое великое утешение, что ему казалось, его слабая природа будет парализована, и он не решался предаться совершенной сосредоточенности. Уже упоминалось, что он иногда многие дни отказывался от святого причастия из страха, что во время таинства с ним произойдет что-то необычное. Он постоянно жаловался на «слабую природу» – слишком слабую, чтобы вынести все обилие благодати, но достаточно сильную, чтобы искать и желать Креста в любой форме. И Господь не оставлял его в этом желании.

Действенней, чем умерщвление, в котором упражняются по собственному выбору, Крест, которым наделяет Господь, внешний и внутренний. Как путь Самого Спасителя, так и Его верного слуги был от начала до конца Крестным путем: гнетущая нужда и бедность в ранние детские годы, напрасные усилия помочь матери в тяжелой борьбе за существование, затем профессиональная работа, которая требовала крайнего напряжения телесных и душевных сил и постоянного преодоления себя, – все это суть начала школы Креста. Затем последовали разочарования в духе ордена, в который его привел зов Бога, наверняка – сомнения и внутренняя борьба перед принятием решения перейти к картезианцам, и после счастливого начала реформы в Дуруэло – цепь тяжелейших испытаний и страданий в борьбе за свой идеал.

В жизни Господа наверняка были счастливые часы – в тихой ночи, в одиноком разговоре с Отцом. Но они были лишь краткой передышкой после деятельности, которая заставляла Его находиться посреди человеческой суеты и ежедневно, ежечасно предлагала Ему смесь человеческой слабости, подлости и зла, как напиток из уксуса и желчи. Хуан так же знал блаженство тихих ночных часов, разговоры с Богом под открытым небом. Будучи ректором колледжа в Баэсе, он получил надел земли около реки и проводил там целые дни вместе с Хуаном св. Анны. Ночами святой пребывал один в молитве, но иногда брал своего спутника, шел с ним к реке и говорил о красоте неба, луны и звезд. Когда он был настоятелем в Сеговии, у него тоже был подобный оазис: высоко в горах расположенное пустынное плато с открывающимся широким горизонтом. Святой всегда уходил туда, как только позволяли дела. Его страстным желанием с детских лет и до самого конца было тихо и одиноко жить в молитве. Но большая часть времени его жизни была наполнена служебными обязанностями. И как св. Хуан следовал за Спасителем в любящей заботе о больных (с харизмой чудесного исцеления), так же он следовал за Ним в жертвенной пастырской заботе о душах. Все то время, что он был ректором в Баэсе, с утра до вечера принимались исповеди. Хуан был доступен в любое время для каждого. Однажды привратник брат Мартин попросил его о «мирном исповеднике» для одного родственника, легкомысленного капитана. Св. Хуан сам отправился к нему и обратил его так основательно, что тот «днем и ночью» приходил в монастырь, чтобы участвовать в духовных упражнениях. У святого было неистощимое терпение по отношению к педантам, которых никто иной не мог выслушивать. Его любящему сердцу причиняло огромную боль видеть, как несведущие и жестокие наставники тиранят и вводят в заблуждение души. По отношению к ним у мягкого и доброго святого находились такие же резкие слова, как у Спасителя по отношению к фарисеям. В «Огне живой любви» он прерывает описание помазания Духа, которое дается в качестве следующей подготовки для единения с Богом, длинным размышлением о духовных наставниках: «…Сочувствие и горе моего сердца при виде некоторых душ, срывающихся с высоты, так велико, что я никак не могу успокоиться…». Духовный наставник «должен быть мудрым и умным, но также и опытным… когда ему не хватает опыта в духовных вещах, то он не сможет справиться с руководством душой, если она будет поручена ему Богом… Подобным образом многие духовные наставники причиняют некоторым душам большой вред… Ибо их знание не превышает начальной стадии – даже если с помощью Божьей они сделают из этого верное заключение – все же они не позволят, чтобы душа, которую Бог хочет вознести к высотам, оставила способ постижения, какой свойственен начинающим… Если бы грубая и неопытная рука нанесла на прекраснейшее произведение искусства плохие, неподходящие краски, вред был бы намного больше и значительней, чем если бы она испортила много других картин среднего уровня. Так и Святой Дух рисовал нежной рукой, а неуклюжая рука испортила его работу. Кто в состоянии сделать свершившееся несвершившимся? Как часто Бог помазует созерцающую душу исключительно нежным помазанием, любящим, спокойным, мирным, целостным, превышающим все чувства и мысли познанием… и затем приходит духовный наставник, который, как грубый кузнец, умеет только стучать молотком и бить души… и тут же приказывает душе: вперед, оставь все эти вещи, в них только праздность и потеря времени…». Когда таким наставникам не хватает необходимых знаний, «они не должны осмеливаться класть свою неуклюжую руку на ту работу, которой не понимают, но должны передать ее кому-то другому, у кого достаточно для этого знаний. Отнюдь не малая ответственность и неправота – оказаться виновным в том, что душа из-за рискованных советов теряет бесценные блага и иногда совсем отклоняется от цели. Поэтому тот, кто по самонадеянности обманывает себя… будет призван к ответственности в соответствии с тем вредом, который успел причинить. Ибо в делах Бога нужно действовать с большой аккуратностью и осмотрительностью, особенно в тех, которые касаются таких важных вещей и такого высокого служения, как наставление душ, при котором правильные действия могут принести великую пользу, ошибки же – огромный вред». Но совершенно непростительно, если наставник «не отпускает душу и не оставляет руководство… из тщеславных соображений и помыслов», в то время как она нуждается в более высоком наставлении, чем его. «Не каждый, кто может обтесать бревно, умеет сделать из него доску для картины, а кто может вырезать картину, не всегда сумеет завершить ее до конца и отполировать. И не каждый, кто умеет выполнять тонкую работу, сможет расписать доску, так же как не каждый, кто может расписать ее, сумеет нанести на нее последний, завершающий мазок… Если бы ты был не кем иным, как просто чернорабочим, который ведет душу к презрению мира, умерщвлению страстей и желаний, или если бы ты был хорошим резчиком, который может дать душе наставления ко святым размышлениям, и если бы ты не понимал ничего больше – как бы ты мог привести душу к последнему завершению… которое является работой Самого Бога? Бог ведет души различными путями… Но где найдется такой человек, который, как пишет св. Павел, сделается всем для всех, чтобы спасти по крайней мере некоторых? (1 Кор 9, 22). Таким образом ты тиранишь души и лишаешь их свободы…». Хуан, который сам, будучи настоятелем, завоевывал сердца самоотверженной добротой, который высказывал необходимые упреки лишь с отеческой мягкостью и любовью, решительно выступал против грубого злоупотребления властью: «Если… в ордене исчезает христианская и монастырская учтивость… и если вместо этого настоятели ведут себя неотесанно и грубо… то такого настоятеля можно оплакивать, как потерянного».