Чтение онлайн

Но и Сам Жених жаждет брака. Он хочет наделить невесту бесконечной душевной силой, чистотой и особой любовью, чтобы она могла вынести мощное и глубокое объятие Бога. Он восстанавливает в ней совершенную гармонию. Всякая легкомысленная игра фантазии, всякое возмущение страстей, вся робость и боязнь исчезают. Все горы и долины превращаются в равнину: исчезает всякий избыток и все, в чем есть недостаток. Воды скорби должны отступить, ветра надежды – умолкнуть, огонь радости более не должен воспламенять их. Страхи, через которые злой дух пытался напустить на душу тьму и омрачить Божественный свет, рассеиваются. Душа, ничем не омраченная, может покоиться в объятиях Возлюбленного. Она достигла такого величия духа и непоколебимости, которые уже ничто не сможет нарушить. И хотя у нее сохраняется тончайшее чутье своих и чужих ошибок, она больше не испытывает от них боли. В этом состоянии душа потеряла все, «что было слабого в добродетелях. Осталось только то, что в них есть сильного, постоянного и совершенного. Как ангелы признают все, что причиняет боль, но сами не испытывают боли и занимаются делами милосердия, не испытывая какого-либо сочувствия, так и душа уподобляется им в своем любовном преображении». Если Бог и позволяет душе почувствовать какую-то боль, то только для того, чтобы она могла приобрести еще больше заслуг. Это не имеет ничего общего с мистическим бракосочетанием. Так и ее надежда благодаря единению с Богом оказывается настолько удовлетворенной, насколько это возможно в земной жизни, и она ничего более не ожидает от этого мира. «Ее радость обычно так велика, что подобна морю: оно не уменьшается из-за вытекающих рек и не увеличивается благодаря впадающим». Некоторые случайные радости еще будут переполнять душу, но «главное духовное постижение от этого уже не возрастет. Что бы новое ни пришло к ней, всем этим она уже обладает сполна… В определенном смысле душа обладает неким качеством, присущим Богу. Даже если Он находит радость во всех вещах, все же Он радуется не так сильно о них, как о Самом Себе, ибо всеми ими Он обладает в Самом Себе в намного большем, безгранично преобладающем размере». Так и душе все новые радости служат лишь для ободрения и для еще большей отдачи себя единению с Богом. Как только она находит в чем-то удовлетворение, в ней тут же просыпается мысль о намного большем благе, которым она обладает, и она обращается к этому благу, чтобы найти в нем все свое блаженство. В сравнении с этим преходящие приобретения кажутся «чем-то настолько несущественным, что мы можем считать их почти ничем». Но при этом у нее возникает ощущение, что она постоянно получает новое блаженство, поскольку то благо, которым она каждый раз наслаждается заново, представляется ей всякий раз чем-то новым.

«Если мы захотим описать свет славы, которым Бог наполняет душу в Своем крепком объятии, то не найдем слов, чтобы дать об этом хотя бы малое понятие. В определенном смысле это духовное преображение, при котором Он дает душе созерцать и испробовать целое море блаженства и богатств, которыми Он наделил ее. Как солнце, посылающее свои лучи с зенита на море, освещает его до самых глубин и заставляет блестеть жемчужины, богатые золотоносные жилы и прочие драгоценные минералы, так и Божественное солнце раскрывает перед невестой… все богатства ее души… И несмотря на это величественное освещение, душа ничего не приобретает. Она наслаждается при свете лишь тем, чем уже обладает».

Освещенная и нашедшая прочную и крепкую основу в Боге, она уже не боится ужасов, насылаемых злыми духами. «Ничто более не может прикоснуться и смутить ее». Она вошла в Бога и наслаждается совершенным миром, который превосходит всякое понимание и не может быть выражен никаким человеческим словом.

«Душа вошла в красоту желанного сада». Весь путь уже позади, приготовления окончены, во время обручения окрепла верность. Теперь она зовет Бога к бракосочетанию в цветущем саду: вот Он, Тот, Кого она ждала с такой страстью и в Кого сейчас целиком преобразится. «Возникает такое глубокое соединение обеих природ и такая передача Божественной природы природе человеческой, что каждая из них, без какого-либо изменения ее сути, становится Богом. Это единение не может произойти в сей жизни во всем совершенстве, но все же оно превосходит всякую мысль и слово». В конце душа обладает прекрасной, Божественной полнотой благодати, несравнимой с духовным обручением. Мир намного глубже и крепче. Она чувствует себя связанной с Богом в настоящем глубоком духовном объятии и в нем проживает жизнь Бога. Ее голова покоится в объятиях Возлюбленного: Он передает ей Свою силу, чтобы преобразить ее слабость в Божественную силу.

То, куда она попала, это новый рай. И новый брак совершится под яблоней. Верная душа войдет в тайны Бога, прежде всего в сладкую тайну вочеловечения и спасения. Как в раю из-за наслаждения запретным плодом древа человеческая природа была разрушена и обречена на смерть, так под древом Креста она была спасена и восстановлена. Там, на высоте Креста, Жених протянул душе руку Своей благодати и милосердия и через Свои страдания и смерть победил враждебность, которая после первородного греха разделяла человека и Бога. Под райским древом мать (человеческая природа) в лице прародителей была обесчещена грехом. Под древом Креста человеческой душе была снова подарена жизнь. Помолвка под Крестом не равна мистической помолвке: она происходит уже при крещении и сразу, в то время как мистическая помолвка связана с личным совершенством, соответственно, происходит постепенно и зависит от величия души. И все же в основе своей это все то же единение.

Здесь мы оказываемся перед очень важным пунктом и должны попытаться пойти в понимании еще глубже, чем то позволяют комментарии святого. В Кресте нам был явлен знак страстей и смерти Христа и всего, что с этим связано в плане причины и смысла. При этом, с одной стороны, следует помнить о плоде Крестной смерти – спасении. Но здесь же нужно указать, что в глубочайшей связи с этим находятся: вочеловечение – как условие спасающих страстей и смерти, и первородный грех – как побудительная причина того и другого. Уже раньше была высказана мысль о том, что страдания

Темной ночи являются частью страстей Христовых, и прежде всего и глубже всего одно страдание – Богооставленность. В «Духовном песнопении» это получило дополнительное подтверждение, поскольку здесь страстное желание и тоска по сокровенному Богу есть то страдание, которое определяет весь мистический путь. Оно не прекращается даже в блаженстве брачного единения. В определенном смысле вместе с растущим познанием Бога и любовью оно только увеличивается, поскольку вместе с ним становится ощутимее и предвкушение того, что принесет нам чистое созерцание Божье в славе. (Во второй редакции это будет сильно переработано.) Но какое человеческое страдание, какая тоска могут сравниться со страстями Богочеловека, вся жизнь Которого была блаженным созерцанием Божьим, пока свободным решением Он не лишился этого наслаждения – ночью, в Гефсиманском саду! Насколько мало способны помыслить и почувствовать дух и сердце человека, что такое вечное блаженство, настолько же мало мы способны проникнуть в непостижимую тайну этого лишения. Он один, единственный, Кто познал это, может дать в доверчивости брачного единения тем, кого Он избрал, почувствовать часть той муки. Богооставленность во всей ее глубине была предназначена лишь Ему одному и могла быть выстрадана лишь Им одним, потому что Он был одновременно и Богом, и Человеком. Как совершенный Бог, Он не мог страдать; как совершенный Человек – не мог постичь все то богатство, которого Сам Себя лишал. Таким образом, вочеловечение является условием этого страдания, то есть человеческая природа, способная к страданию и действительно страдающая, является инструментом спасения. Причина искупительных страстей, а потому и вочеловечения – человеческая природа, подверженная греху и грех познавшая. Через первородный грех она потеряла в наших праотцах свое достоинство – изначальное совершенство и благодатное величие. Теперь наша природа находит свое величие в каждом отдельном человеке, который заново рождается – как дитя Бога – в благодати крещения, и увенчивается в избранных душах, которые предназначены к брачному единению со Спасителем. Это происходит «под древом Креста» – как плод Крестной смерти и сострадания Крестной смерти. Но как нам понять, что место возвышения и грехопадения одно и то же, что райское и Крестное древо – одно?

Я думаю, что решение следует искать в тайне греха. Райское

древо, чьи плоды было запрещено вкушать человеку, было древом познания добра и зла. Истинное познание зла и его радикальной противоположности добру человек мог получить только на опыте. Таким образом, мы можем считать райское древо символом человеческой природы в ее доступности для греха, а настоящий грех (первый, как и все позднейшие) со всеми его последствиями – его плодом. Самое страшное последствие греха, а потому и раскрытие всей его мерзости – это страсти и смерть Христа. Так, спасение – это плод райского древа во многих смыслах: потому, что грех побудил Христа принять на Себя страдания и смерть, потому что именно грех во всех его проявлениях распял Христа и тем самым сделался инструментом спасения. Связанная со Христом душа в со-страда-нии с Распятым (то есть в Темной ночи созерцания) достигает «познания добра и зла» и осознает их как искупляющую силу: ведь все время подчеркивается, что душа, испытав острую муку самопознания (как познания собственной греховности), достигнет чистоты.

Теперь нужно указать на то, что мистическое единение также является частью вочеловечения. Это можно вывести уже из тесной связи обеих тайн. На то же намекают и некоторые выражения, в которых святой высказывается о мистическом бракосочетании. Когда он говорит «о глубочайшей связи обеих природ и такой передаче Божественной природы природе человеческой», что обрученная с Богом душа сама становится Богом, то на ум приходит соединение обеих природ Христа в ипостасном союзе. Теологи также часто описывают принятие человеческой природы Словом Божьим как обручение с человечеством. Через него Богочеловек открыл путь к каждой отдельной душе. И каждый раз, когда какая-нибудь душа безоговорочно отдает Ему себя, так что Он может вознести ее до мистического брака, Он вновь и вновь становится Человеком. Конечно, остается та существенная разница, что в Иисусе Христе обе природы едины в одной личности, в то время как в мистическом бракосочетании две личности вступают в союз и сохраняют свою двойственность. Но через обоюдную самоотдачу наступает единение, которое очень близко ипостасному. Оно открывает души для принятия Божественной жизни и при полном подчинении своей воли воле Божьей дает Богу возможность распоряжаться такими людьми как частями Своего Тела. Они не живут более своей жизнью, но жизнью Христа, страдают не своими страданиями, но страданиями Христа. А потому они радуются благодати, которую зажигает Бог в других душах, когда их касается искра Божественной любви, а вино этой любви приводит их в блаженное опьянение.

Душа, достигшая мистического бракосочетания, находится во «внутренних покоях подземелья» Возлюбленного, то есть на высшей ступени любви. Святой различает семь степеней любви, соответствующих семи дарам Святого Духа, и последним и совершеннейшим даром считает трепет: «…достигшая совершенного трепета душа овладела в совершенстве и духом любви, поскольку этот трепет, последний из семи даров, есть детский страх, а совершенный страх ребенка соответствует совершенной любви к Отцу». В этом глубочайшем единении душа «испивает» от Возлюбленного. Как напиток, который «разливается по венам во все части тела, так разливается и послание Божье по всей душе… насколько то позволяют ее сущность и духовные способности». Разумом она испивает мудрость и науку, волей – сладчайшую любовь, а памятью – наслаждение и отраду, которые ей доставляют воспоминания и чувство величия. Выходя из своего глубочайшего погружения – что прерывает не сущностное единение, а лишь его воздействие на состояние, – «душа теряет всякое знание… в единении она испивала величайшую мудрость Божью, которая заставляла ее забыть обо всех земных вещах. Ей казалось, что все, что она знала до сих пор, все, что знает весь мир, ничто в сравнении с тем знанием… Кроме того, обожествление и возвышение духа к Богу… не оставляет никакого воспоминания о земных вещах. Душа далека не только от всех тварных вещей, но и от самой себя, будто уничтожена, поглощена и растворена в любви… Состояние такой души в некотором смысле подобно состоянию Адама в его безгрешности, когда он еще не познал, что есть зло. Она так безгрешна, что не постигает зла и не считает что-либо злым. Даже если она слышит зло и видит его собственными глазами, она не может понять его…». (Это не противоречит тому, что было сказано прежде: что созерцание наделяет познанием и различением добра и зла. Любое познание относится к началам мистического пути, незнание же зла – к обретенной снова безгрешности на вершине совершенства.) В остальном незнание души «не следует понимать в том смысле, что она теряет все знания, которыми обладала доселе, скорее они обретают иную, высшую степень совершенства благодаря сверхъестественному знанию, которое было излито на нее Богом. Но даже если приобретенные знания не так овладели душой, чтобы быть необходимыми ей для познания чего-либо, она иногда может воспользоваться ими, поскольку в единении с Божественной мудростью полученные знания соединяются с высшей мудростью… как соединяется слабый свет с сильным. Сильный свет господствует и освещает, но слабый не исчезает при этом, а достигает совершенства… Когда душа раскрывается в любви, то совершенно теряет все свои особые познания и формы вещей… и ничего более не знает о них… Во-первых, потому что благодаря любовному напитку полностью погружается в Бога… так что более не может заниматься ничем иным. Во-вторых – и это самое главное, – преображение в Боге делает душу настолько подобной простоте и чистоте Бога, в которых нет ни форм, ни воображаемых образов, что она оказывается совершенно чиста и свободна от всех прошлых образов и форм… Но это незнание длится до тех пор, пока не пройдет особенное действие любви.

Образ «пития в подземелье» имеет еще и другой смысл: на место ветхого человека приходит совершенно новый. Как только душа входит в состояние совершенства, у нее, даже при большом вдохновении, все еще остается маленькое «стадо» страстей, радостей и несовершенств. «Она идет вслед за этим стадом и пытается пасти его, чтобы тем самым удовлетворить его». Разум, как правило, пытается сохранить свою обычную любознательность, личные вожделения и наслаждения по-прежнему играют волей. Человек все еще хочет владеть определенными мелочами и сохраняет определенные склонности, гонится за признанием и легко обижается, проявляет разборчивость в еде и питье, оказывается атакуем пустыми заботами, радостями, печалями и опасениями. Это и есть то стадо несовершенств, за которым следует душа, «пока не войдет в глубокий винный погреб и не сможет напиться». Только тогда она сможет потерять свое стадо в совершенстве любви…

В брачном единении Бог окружает душу такой любовью, которая несравнима даже с нежнейшей материнской. Он «дает ей Свою грудь», то есть открывает Свои тайны и дарит ей «сладкое знание» мистической теологии, таинственного Богопознания. За это душа отдается Ему целиком, без остатка. «У нее есть только одно желание – принадлежать Ему навсегда и целиком, не сохраняя в себе ничего, что было бы отлично от Него…». И поскольку Бог удалил от нее все, к чему было привязано ее сердце, она может отдать себя Ему не только с помощью акта воли, но и всем своим существом. Обе воли становятся едины и навсегда соединены в верности и постоянстве. Даже самые первые побуждения души никогда не обращаются против того, что она познала как волю Божью. Она более не знает ничего иного, кроме любви и общения с Божественным Женихом. Она достигла того «состояния совершенства, суть и форма которого… любовь». Она «сама как бы становится любовью, действует по внушению любви и использует все свое достояние и богатство для этой любви… Она узнала, что ее Возлюбленный ценит только любовь и что только любовью можно услужить Ему. И поскольку она хочет служить Ему в совершенстве, то использует все для чистой любви к Богу… Как пчела из всех цветов… высасывает нектар и не ищет в них ничего иного, так и душа с удивительной легкостью из всех жизненных событий черпает лишь сладость любви».