Чтение онлайн

– Ну как рука?
– то и дело спрашивал он меня.

Впервые за всю свою жизнь я чувствовал в голосе отца тревогу и нежность и нисколько не жалел, что сломал руку.

Костоправ, пожилой человек, сидевший на топчане с четками в руках, приподнялся, увидев нас, и крикнул, чтоб приняли коня. Папа осторожно поставил меня на землю, потом спрыгнул сам. Костоправ спустился с топчана, как со старым знакомым поздоровался с отцом и повел нас на веранду. Разговор шел о том, о сем, но больше всего о возможном приходе большевиков.

– Что ж, - сказал хозяин, - пускай приходят, посмотрим, чего они стоят.
– И обернулся ко мне: - Ну, герой, показывай свою руку!
– услышал я слова, которых так боялся.

Папа размотал повязку. Костоправ стал ощупывать перелом. Было ужасно больно, но я молчал, стиснув зубы. Костоправ наложил повязку и улыбнулся:

– До свадьбы заживет! А парень ты терпеливый. Молодец!

Позднее, когда мне крепко доставалось в жизни, я часто вспоминал слова костоправа. Похоже, судьба, зная, сколько мне выпадет в жизни всяческих мук, в достатке снабдила меня терпением.

Мы возвращались по вечернему холодку. Ехали опять степью. Серый конь, хорошо отдохнув и поев - в наших краях за конем гостя ухаживают не хуже, чем за самим гостем, - несся, как ветер.

– Ну что, болит еще?
– спросил папа.
– Костоправ сказал, скоро перестанет.

В голосе отца было столько ласки, заботы!... Папа был сейчас совсем не такой, каким я привык видеть его в последнее время. Он целыми днями беспокойно расхаживал по комнате, говорил, говорил... Мама, покуривая, изредка бросала реплики, делала вид, что слушает, но я знал, что мысли ее далеко. Я был не так уж мал, чтоб не понимать значение богатства, и все же папины бесконечные волнения по поводу товаров и денег отдаляли его от меня, я чувствовал в нем тогда что-то чужое. Мамина беззаботность и равнодушие к этим тревогам были мне гораздо приятней.

* * *

...На следующий день после того, как стало известно, что части Одиннадцатой армии вошли в город, приехал Багадур, - мама часто рассказывала мне о гачаке Багадуре - какой он красивый, смелый, надежныйРаньше он был слугой у дедушки Байрама, потом ушел в гачаки, но они остались друзьями.

С мамой Багадур поздоровался как старый знакомый, с папой сдержанно-вежливо. Он был смугл, высок ростом и очень хорош собой. Черные его волосы были коротко подстрижены и по-городскому зачесаны назад. Три патронташа пристегнуты были на поясе, два перекинуты через плечо.

Оказалось, что дедушка прислал Багадура, чтоб переправить нас в Алхаслы. Пана не хотел ехать, он требовал, чтоб мы поехали в его родное село, но мама отказалась наотрез. Поехали в Алхаслы,

– А как же с ним?
– спросила мама, указывая на мою перевязанную руку.
– Надо, чтоб кто-то держал...

– Когда ему был годик, он то я дело влезал на руки к дяде Багадуру. И сейчас, наверное, не прочь?

Один из гачаков подал меня Багадуру. Тот осторожно взял меня на руки и пришпорил коня.

Хорошо, что дедушка прислал за нами вооруженных людей. На дорогах творилось что-то невообразимое.

... В Алхаслы мы остановились в доме дедушкиного приятеля Кази Мирзали. Большая часть жителей еще в мае переселилась с отарами на эйлаги. Отары Кази тоже давно были на летних пастбищах, но сам он и его семья в связи с последними событиями в горы пока не перебрались.

У Кази было около трехсот коров, и дом его, единственный в селе, имел два этажа и железную кровлю.

По вечерам почти все знатные, влиятельные люди с окрестных сел во главе с дедушкой Байрамом, днем скрывавшиеся в степи, узнав через гонцов, что большевиков в селе еще нет, возвращались в дом Кази Мирзали. Резали баранов, ставили самовары... Среди других здесь оказался отбившийся от своей части турецкий офицер. Отряд разрастался: каждый вечер приходилось резать несколько баранов... Выставив часовых на подходе к селу, все рассаживались на расстеленных во дворе коврах, ели, пили и горячо обсуждали возможность появления большевиков. Старший сын Кази Мирзали Садых готовился стать молллой. У него была коротко остриженная черная борода и высокая папаха. Длинный до самых ног архалук его подпоясан был белым кушаком.

Привязав к палке белую тряпку, Мирзали Садых целыми днями сидел на холме возле дома, чтоб в случае прихода большевиков те издали увидели бы, что им не будут оказывать сопротивления. Маме все это казалось смешным, и она подтрунивала над Садыхом, советуя ему переодеться и сбрить бороду большевики не жалуют служителей культа.

Молла Садых молча ухмылялся, и эта его ухмылка была гадка мне своей фальшивостью. Я бы очень даже хотел, чтобы большевики, явившись, призвали к ответу этого криво улыбающегося моллу. Посмотрим, как он тогда заулыбается!...

Через несколько дней снова пришлось переезжать. На этот раз дедушка Байрам велел нам ехать в Гюней Гюздек к родственникам папы.

– Здесь вы в доме самого богатого человека, - объяснил дедушка, - а там будете жить у крестьянина, который ходит в чарыках. Кстати, вы тоже перемените одежду, наденьте крестьянское. Уляжется все, тогда посмотрим...

– А вы как?
– помолчав, спросила мама.

– Перейдем на ту сторону, - ответил дедушка и, повернувшись, взглянул на противоположный берег Аракса.

– Итак, готовьтесь, на рассвете Багадур отвезет вас в Гюней Гюздек.

* * *

...
– Ну что, - встретил нас дядя Губат.
– "Товарищей" испугались?
– Я чувствовал, что он в приподнятом настроении. Мама тоже, конечно, ощутила это.

– А ты, кажется, рад их приходу?
– с издевкой спросила она.

– А чего ж? "Товарищи" они за таких, как я, за простых людей в чарыках.

– Думаешь, при них офицерские сапоги наденешь?

– Не я, так сыновья мои наденут!
– дерзко смотря ей в лицо, ответил дядя Губат.

У мамы побелели губы, так случалось всегда, когда мама была вне себя. Папа поспешил разрядить атмосферу шуткой.

– Губат у нас известный большевик...

"Не любит дядя Губат богатых, - думал я.
– И дядя Зеби не любит. А вот почему-то не постарались разбогатеть... А может, все от аллаха? Говорит же бабушка, что одному аллах посылает богатство, другого - обрекает на нищету... Но где же справедливость? Почему этому противному Абдулазизу, папиному зятю, маленькому, сгорбленному, сердитому, аллах посылает богатство, а Идриса, высокого, красивого, сильного, заставляет жить в бедности?... Может, Абдулазиз ангел, только обличие у него такое? Ведь бывает так в сказках: красивая девушка превращается в лягушку... Молодой пригожий юноша - в обезьяну... Но они и в безобразном обличии оставались прекрасными, они делали людям добро. А кто видел добро от Абдулазиза?..."

Маму в поношенном крестьянском платье я не сразу узнал. Папа надел лохматую пастушью шапку, старый архалук, обул чарыки, но все равно не решился ночевать в доме. Вместе с Абдулазизом и еще несколькими сельскими богачами он провел ночь в садах за селом. Утром стало известно, что дедушка со своим отрядом перешел Аракс.

Крестьяне, в большинстве своем бедняки, собирались кучками и о чем-то спорили.

– "Товарищей" ждут!...
– сквозь зубы цедила мама. И ненависть, отвращение слышалось в ее голосе.