Чтение онлайн

Капиталист, купец - в этом я не очень разбирался, но мой папа - шайтан - как это так?

Я начал подумывать, не шайтан ли временами вселяется в папу, подучивая его ругать собственного сына? Ведь, когда я сломал руку, папа был ласков со мной, он меня жалел, утешал... Значит, может. Да, это шайтан! А что я ему сделал такого, что он настраивает человека против родного сына?... Но ведь и папа ничего не сделал человеку, который оклеветал его, добиваясь ареста. Как это все понять?... А вот, наверное, маленьким шайтан не причиняет вреда. Когда Махтаб еще лежала в колыбельке, она однажды улыбнулась во сне. Мама ласково поглядела на нее: "Наверное, маленькая ангела увидела". С тех пор улыбающийся человек вызывал у меня в памяти образ ангела. Может, поэтому я всегда с удовольствием рассматривал портрет Ленина - на портрете он улыбался. Я знал, что Ленин свалил с престола царя, что он командир всей огромной Красной Армии, и думал, что это огромный, могучий, суровый герой вроде Рустам Зала. А он, оказывается, немолодой мужчина в пиджаке и при галстуке, чем-то похожий на доктора Кулиева. И потом эта улыбка!, (Доктор Кулиев тоже всегда улыбался, когда разговаривал со мной).

Я нашел у мамы кусок красной ленты и приколол на грудь. Папа посмеивался, глядя на мою ленту, и говорил приятелям: "Сын-то у меня, оказывается, большевик! С утра до вечера все Ленина рисует!" Мне было приятно слышать эти слова. Стараясь как можно больше походить на большевиков, я тайком оторвал кусок от портянки командира и обматывал им ступни. Потом я стал приставать к маме, чтоб она сшила мне буденовку. Мама сшила мне зеленую шапку с шишкой наверху. Тогда я попросил, чтоб она вырезала красную пятиконечную звезду и пришила ее на шапку.

Мама рассердилась и прогнала меня прочь, но неожиданно на моей стороне оказался папа: "Что тебе, трудно? Просит ребенок - пришей".

И мама пришила мне пятиконечную звезду. Я обмотал ноги портянками, приколол на грудь кусочек красной ленты, напялил самодельную свою буденовку и стал красным командиром. Оказавшись в совершенно новом мире, увлеченный новизной и необычностью происходящего, я вдруг почувствовал себя сильным и ловким. И самое интересное - таким я, кажется, нравился папе. Он даже заказал мне у шорника Гафара широкий командирский ремень.

И еще удивляло меня то, что, хотя магазин и дом были разграблены и мы остались в полной нищете, папа не испытывал, я чувствовал это, никакой враждебности к большевикам. Не было в нем той озлобленности, что в других богачах. По вечерам папа часами разговаривал с больным командиром. Может быть, папа чувствовал удовлетворение от того, что беки, которых он так не любил, получили наконец по заслугам? Я думаю, что если бы отцу предложили тогда работу в советском учреждении, он согласился бы. Может быть, даже вступил бы в партию... Но никто, разумеется, не предлагал ему ничего подобного. И папа жил в постоянном страхе перед арестом, не представляя, что ожидает его завтра. Что касается мамы, она была совершенно непримирима к новой власти. Ее бесило, что Тохва-арвад, всю жизнь стиравшая на людей, избрана председателем горсовета, что коротышка пастух Таптык тоже вышел в начальство - председатель комитета бедноты. Этим людям дана власть, и они заставляют людей, всегда считавшихся самыми достойными, лить горькие слезы.

Несколько раз мама просила отца достать коней и ночью переправить нас через Аракс. Но папа не хотел бросать новый, недостроенный дом и не соглашался. "Уйдут красные, вернемся, - говорила мама.
– Недолго им править, без царя страны не бывает". Но папа отвечал ей, что царя взять теперь негде, потому что большевики расстреляли и царя, и всю царскую семью.

Отец увлеченно занимался садом при новом доме. Семена и саженцы он привез из разных мест еще раньше и теперь сам выращивал все деревца, цветы, кустарники - благо, времени у него хватало. Крестьянское начало было развито в папе не меньше, чем способности, коммерсанта, и потому, не видя в сыне ни желания возиться в саду, ни склонности к коммерции, он был уверен, что ничего путного из меня не получится.

Мама, более равнодушная к "земным делам", была в отношении меня не столь мрачно настроена, и это была еще одна ниточка, незримо связывающая меня с ней, делающая маму самым дорогим для меня существом.

Новая власть вошла в силу, и части Одиннадцатой армии ушли из города. Ушел и батальон, стоявший в нашем доме.

Жить нам было не на что, да и продуктов в городе становилось все меньше. Мама готовила только раз в день, стараясь сделать что-нибудь подешевле. Когда она болела, стряпать обед приходила ее дальняя родственница тетя Набат, горбатая женщина лет пятидесяти.

Готовила она необыкновенно вкусно (а может, любая еда в то время казалась нам вкусной?), а главное, она была на редкость веселая и приветливая. Глядя на веселую, ловкую горбунью, никогда ни на что не жаловавшуюся, я подумывал иногда - пусть мама была бы горбунья, только бы никогда не болело и была бы веселая, как тетя Набат. Такая хорошая женщина! Ну вот за что, за какие такие грехи, аллах сделал ее горбатой?

... Прошло несколько недель, и папа, продав кое-что из маминых золотых украшений, купил себе скакуна и английское седло. А потом как-то вечером я увидел, как он тайком принес в дом пятизарядку и два патронташа с патронами.

Через несколько дней после этого ночью папа натянул сапоги, пристегнул патронташи и оседлал скакуна. "Оставляю вас на милость всевышнего!" сказал он и уехал.

Я стал спрашивать у мамы, куда это он. Мама коротко ответила: у отца дела в другом городе. Но утром я, притворившись спящим, подслушал ее разговор с бабушкой. Оказывается, отец с четырьмя сообщниками отправился в Тебриз покупать краденый товар.

– Может, Байрама встретит...
– сказала бабушка Фатьма и вздохнула.

– Не думаю...
– ответила мама.
– Они поедут, где людей поменьше.

Папа вернулся через несколько дней, опять же ночью. Снял с коня войлочный хурджин, принес на веранду.

– Вот, - сказал он, - детишкам...

– А как с товаром?
– обеспокоенно спросила мама.

– Привезли кое-что. У Адиль-бека сложили.

Адиль-бек был папин приятель, низенький, очень толстый мужчина. Когда, приходя к нам, он усаживался на диване, скрестив под собой ноги, я каждый раз дивился, как это они у него складываются, такие короткие и толстые?...

Отец с компаньоном привез из Тебриза ткани и еще кой-какие товары. Все это они продали и снова отправились в Тебриз.

Стояла весна. Аракс широко разлился, и переплывали его на плотах. Скрепив десяток бревен, к ним привязывали несколько надутых воздухом бурдюков и садились на плот. Лошади переправлялись вплавь. Это была опасная переправа. К тому же в любой момент могли появиться бандиты, бродившие в округе большими отрядами. Но отцовские начинания завершились благополучно, и наши дела несколько, поправились. Меня это радовало, я успел уже ощутить, что такое бедность, и она мне была не очень-то по вкусу.

... В город приехал председатель уездного исполкома. Говорили, что он старый революционер, что с ним считаются в Баку. И еще говорили, что он хороший человек - за несколько дней успел завоевать доверие и уважение горожан.

Отец пришел с базара взволнованный, с сияющими глазами...

– Меня вызывали. Председатель уездного исполкома.

– Зачем?
– обеспокоенно спросила мама.

– Спрашивали про Байрам-бека. Почему, говорят, твой тесть сбежал в Иран? Я ответил - боялся, что схватят, вот и ушел. А он мне... Ты, говорит, передай ему от моего имени, чтоб не боялся. Пусть возвратится.