Чтение онлайн

– Я совсем уже старик, юнец.

Он непринужденно опускается на ступеньки, и парень забирает стеклянные стаканы из его рук.

– Я что, тоже в тридцать буду так говорить? – вопрошает Пьер, наливая им коньяк. Протянув товарищу стакан, он доливает себе и делает глоток, приземляясь рядом. Оказавшись в тишине, они оба останавливают взгляд на черно-белой фотографии, смотрящей на них со стены. Темные глаза, уткнувшиеся в пустоту, кажутся такими сильными, что Пьер сомневается, не может ли человек, запечатленный на фотокарточке прорваться наружу сквозь потраченное мгновение. Заметив застывшего друга, Пауль ставит стакан на пол, громко вздыхая, опершись на локти и закинув голову назад.

– Знаешь, мне его тоже не хватает, младший. Как вспоминаю – плакать… нет, не плакать, рыдать хочется. Как брат был, ей богу. – он переводит взгляд на Пьера, в свою очередь не отрывающего взгляд от рамки, и, скрипя, возвращается в исходное положение. – Но тебе, конечно, лучше знать.

Вновь взяв стакан, парень выдыхает, делает глоток, затем тяжело встает, облокотившись на тумбочку. Слегка пьяным шагом, он идет по лестнице, невнятно бормоча: «Я пойду, вздремну что ли…».

Пьера одолевает улыбка, и он опускает глаза на пол. Пауля может отключить даже один стакан не самого крепкого рома, поэтому молодой человек не удивлен его внезапному желанию поспать. Поднявшись с места, он кладет алкоголь на мебель и спускается вниз. Оттолкнув дверь, находящуюся справа, ему открывается что-то наподобие домашней библиотеки, но в очень скромном масштабе. Стены, покрашенные в цвет дуба, создают резонанс с помещением, находившимся этажом выше, и в целом комната выглядит намного дороже, чем вся другая часть дома. Усмехнувшись, он проводит рукой по совершенно чистым, непыльным полкам, проходя около них, и резко останавливается около книги Томаса Пейна «Век Разума». Для Пьера этот трактат является криком бунтарства, посвященным религии, стимулом продолжать бороться за то, во что верил он и его соратники. Книга, запрещенная во Франции, по сути является началом его мышления, давно переданная в его руки. Осторожно извлекши ее из кипы других произведений, он опускается на тканевое кресло, удобно расположившись в нем. Закинув ногу на ногу, молодой человек раскрывает произведение на нужной странице.

«Изучай не книгу, именуемую Писанием, которую может создать человеческая рука, а писание, именуемое мирозданием.»

Вглядевшись в эти слова, он осторожно опустил книгу на небольшой округлый стол, расположенный рядом с креслом, и закинул голову назад. Вслушавшись в голоса, парень вновь услышал бурные споры мужчин, и прикрыл глаза, чтобы не слышать. Или по крайней мере, не видеть. Жизнь шла как попало. В один день солнце могло сиять ярко, а в другой покидало, словно вдова, уходящая на работу, оставляя детей. В комнате царила пустота. Тишина, казалось, была ее близкой подругой, что промелькнуло в голове у Пьера. Улыбнувшись самой замысловатой улыбкой, молодой человек прошептал: «В раю иль нет, но я свободе… и мертвецом руку пожму.». Окинув взглядом книжные полки, он остановил глаза на Библии, так одиноко стоящей в самом дальнем и высоком месте. Существует ли рай и ад Пьер не знал, да и особо не вдавался в религиозные размышления, но вновь услышанная музыка Баха, прозвеневшая в его ушах словно церковные колокола, заставила его пропитаться странным непривычным чувством единения с чем-то божественным, высшим. Люди вовсе не святые. И жизнь дана не на то, чтобы стремиться к святости, она дана, чтобы осознать, что почва, на которой стоит человек – не божественные небеса и никогда ими не будет.

Дверь приоткрылась, и в помещение ворвался, будто вор, резкий запах табака. Переведя взгляд на виновника, Пьер вновь откинулся на спину. Николас быстрым шагом подошел к стулу и опустился на него, яростно закинув одну ногу на другую. Молодой человек боковым зрением взглянул на друга, подметив некую суетливость в его действиях. Щеки парня были словно алый закат, смешанный с нежными розовыми облаками, а волосы непривычно растрепаны. Слегка трясущейся рукой он поднес сигарету к губам и сделал очередную затяжку, выдохнув вредный пар ноздрями. Вернувшись в нормальное положение, Пьер удобно устроился, немного повернувшись корпусом к парню.

– Ты в порядке, приятель? – осторожно спрашивает он, стараясь не разжечь пожар, который вот-вот намеревался распространиться внутри Николаса. Тот усиленно несколько раз кивает головой, вновь стягивая щеки, вдыхая дым, от чего молодой человек отталкивается руками от сидения и берет книгу, оставленную на тумбе, возвращая ее на место. Повернувшись к мужчине, он видит, как тот дрожащими руками пытается поправить волосы, что у него получается весьма плохо, и прижимает тыльную сторону ладони к губам, направив взгляд в пол. Недолго думая, Пьер чуть приоткрывает уже закрывшуюся от открытых окон дверь и тянется в ее сторону головой.

– Элизабет, принеси нам с другом рома! – выкрикивает молодой человек, и возвращается на свое место, разглядывая весьма интересные стены. Неловкое молчание окутывает комнату, что непривычно для их бесед, и застывает в воздухе. Прокашлявшись от запаха сигары, Пьер переводит внимание на девушку, принесшую поднос с двумя стаканами, бутылкой крепкого алкогольного напитка и кружкой, до краев наполненной кубиками льда. Взглянув на Николаса, она без особого доверия приближается к Пьеру. Тот молча встает, кивая, и быстро переносит содержимое подноса на высокий столик. Дождавшись, пока кухарка уйдет и закроет за собой дверь, молодой человек наливает жидкость, протягивая стакан другу. Тот поднимает глаза и берет кружку. Пьер делает глоток, слегка сморщив лицо, и Николас повторяет за ним, затем снова зажимая сигарету между зубов. Молодой человек ставит напиток на тумбу, соединив кончики пальцев рук вместе.

– Николас, пожалуй, я со дня нашего знакомства научился различать твою ложь среди правды. Которая, к слову, проскальзывает очень редко, но все же иногда проскальзывает. И это именно тот исключительный случай. – тихим ровным голосом словно только губами произносит мужчина, стараясь уловить внимание друга, но тот словно погрузился глубоко в свои мысли и не слышит ничего и никого вокруг. Сделав большой громкий глоток, Николас сжимает в руке и сигару, и стакан, другой закрыв верхнюю часть лица.

Пьер в недоумении смотрит на приятеля и встает, шагая кругами по маленькой библиотеке. Будто сквозь пелену сна он слышит прерывающийся тихий плач и резко поднимает глаза с пола на Николаса. Слегка сдавив пальцами закрытые глаза и нос, он сжимает губы. Содрогающиеся плечи в конце концов заставляют Пьера поверить в происходящее – его друг впервые плачет на его глазах. Плач становится громче, и дыхание молодого человека начинает немного прерываться. Незамедлительно подойдя к приятелю, парень забирает у него стакан и сигару, потушив ее, и, оставив их на тумбочке, кладет руку на плечо друга в знак поддержки. Позволив ему излить эмоции, накопившиеся внутри, Пьер сжимает пальцами пиджак друга.

– Давай поднимемся наверх, приятель. Тебе нужно выспаться.

Тот кивает и тяжело встает. Покачнувшись, Николас опирается на молодого человека и позволяет соратнику послужить ему поддержкой. Забрав часть веса друга на себя, Пьер нескорым шагом подходит к двери, слыша тягостное дыхание Николаса.

Глава 5.

Гром рассеивает радость дней, пока на кладбище царит пустота и тишина. Туман, словно призрак прошлого, застыл посреди холодных мокрых камней, а земля осталась лишь местом потерянной веры и правды. Правды нет. Она потерялась где-то в остатках жизни, лишь оставив небольшой след. Жизнь не дает шанса на ошибку, не дает шанса на искупление и исцеление, разбитое однажды останется разбитым навечно, и вечность теперь, клятву которой дают в церкви под тихие молитвы, становится врагом, будучи союзником судьбы. Время оставляет все более глубокие шрамы, приглушая боль, которая проникает в тело, словно яд от укуса змеи, врываясь в кровь, распространяясь по венам, разрушая все живое, единственные светлые клетки, оставшиеся внутри. Надежды разрушатся, и даже самая сильная, самая чистая, неприкосновенная вера лишь ускорит гибель, после которой по сути продолжится жизнь – жизнь, переплетенная со смертью, как ветви деревьев, и такое существование будет хуже самой болезненной и страшной кончины.

На кладбище всегда хочется верить в существование высших сил. Иначе кажется, словно все люди, покинутые в земле, остались лишь там, и их нет нигде больше, может, лишь в воспоминаниях. Со своей смертью человек забирает жизнь тех, кто любил его. Тех, кому был дорог. Он унесет в могилу любовь, дружбу, смех и ненависть, слезы и страх. Разобьет не свершившееся счастье, украдет невозможно идеальное будущее, но никогда не забудет оставить недосказанность и мечту, против своей воли ушедшую с ним в деревянное потайное место навсегда, а ведь вечность… Вечность так далека, но так близка. Ей не нужны правила и смысл, ее легко коснуться, лишь нужно протянуть руку, но если рука дрожит от страха, то зачем ее протягивать? Сомнения бессмысленны после смерти. Сомнения бессмысленны. Они – причина боли и незавершенности, забытое несбывшееся мгновение, пожар в лесу во время дождя. Водяные капли нисколько не станут спасеньем, наличие сомнений перечеркнет всю помощь, сожжет все карты. Забытые мечтанья станут посещать по ночам с удивительной настойчивостью, на которую не способны даже самые наглые мужчины мира, и они не уйдут, в отличие от последних. Ночи станут длиннее, мучительнее, опаснее, и одиночество заберет к себе того, кто не уснет. А уснуть будет сложнее всего.

Жизнь или смерть. Вечные два аргумента, вечные враги и союзники. Они развлекаются людьми, словно игрушками, затем ломая или выбрасывая надоевшие. Вечные дети, ответственные взрослые. Партнеры в преступлении, вот, кем они являются. Дополняя друг друга, они составляют хорошую команду, ведь победа почти всегда за ними, а поражение лишь является началом безусловного безумного выигрыша.

Листья, скорбно и боязливо лежащие на мокрой почве, чуть зашуршали от несильного ветра, нарушившего молчание. Словно на страшном суду свидетель сказал речь, но его слова никто не услышал, ведь все и каждый знал заранее вынесенный в итоге вердикт. Шуршанье повторилось, когда одиночество исчезнувших душ нарушилось с появлением девушки на их земле. Ступив на сгоревшую траву, она увидела в ней себя – пепел, оставшийся в ее сожженной душе, вот, что осталось от нее. Подняв глаза силой, она пошатнулась, сделав шаг назад. Отдышавшись, Роза пересилила себя и прошла по забытой не только лишь Богом, но и самой девушкой земле, остановившись, дойдя до небольшой каменной плиты, на которой четко и ясно были очерчены слова, так жестоко и детски опровергаемые ею в ее сердце, намеревавшемся в любую секунду выпрыгнуть из груди. Застыв, боясь пошевелиться, она опустила глаза, на мгновение перестав дышать вовсе.