Чтение онлайн

— Вот, видишь? — он прошептал, его губы почти касались моего уха. — Гораздо лучше с помощником.

— Я замер-з-зла… — нагло соврала. Просто испугалась, что наше мытье плохо кончится… для нас обоих. Папа назначит награду за голову Сорга, с него станется.

— Я тебя согрею…

Остальное, как в тумане…

Утро застало нас на берегу, завернутых в его плащ и мое одеяло, с ногами, спутанными так, что не разберешь, где чьи. Я проснулась от того, что его рука лежала у меня на талии, а его дыхание щекотало мои волосы. В груди было тепло и пусто, словно после долгого плача. И так же светло.

Я лежала с закрытыми глазами, стараясь продлить этот миг, запомнить каждую секунду. Запах его кожи, смешанный с запахом сосны и ночной прохлады. Тепло его тела. Чувство полной, абсолютной защищенности.

«А что будет потом?» — снова заныл внутренний голос.

«А будет то, что будет», — отрезала я сама себе. — «Сейчас — мы вместе. И это — все, что имеет значение».

Сорг пошевелился и потянулся, его мышцы напряглись, как у большого кота. Он открыл глаза и посмотрел на меня. В них не было ни удивления, ни сожаления. Только та же тихая, глубокая нежность, что была ночью.

— Привет, — прошептал он.

— Э… Привет, — улыбнулась я ему в ответ. Получилось немного криво. Просто инстинкты ушли за задний план, выпустив из укрытия здравый смысл.

«Что я наделала? Что мы наделали?!»

Он хотел что-то сказать, но в этот момент до нас донесся отчаянный, прерывистый крик птицы. Не птицы... Это был орочий горн. Тревожный, спешный сигнал.

Сорг мгновенно вскочил на ноги, его лицо стало напряженным и суровым.

— Это из лагеря, — сказал он коротко. — Беда.

Мы молча, быстро оделись и уже собирались выходить из долины, когда по тропе к нам понесся молодой орк на взмыленном коне.

— Сорг! — закричал он, еще не осадив коня. — Беда! Аш... Целительница Аш... ей плохо! Очень плохо! Говорят, больна! И... — он перевел дух и посмотрел на меня, — ...и люди. Из города. Отряд во главе с капитаном стражи отправился к месту стоянки. Они скоро будут в лагере. Говорят, останутся ждать, пока мэрская дочь не объявится. Никого не выпустят. Это может нарушить хрупкий союз между нашими народами.

Ледяная рука сжала мое сердце. Аш... добрая, мудрая Аш, которая спасла меня в первый же день. И отец... он послал за мной не посольство, а военный отряд. Капитан Гаррет, фанатик, ненавидящий орков. Это будут не деловые переговоры, а начало конфликта.

Я посмотрела на Сорга. Его лицо было каменным.

— Собирайся, — сказал он мне, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Мы возвращаемся в лагерь.

ГЛАВА 17

Возвращение в лагерь орков было похоже на попадание в разворошенный муравейник. Если, конечно, муравьи были двухметрового роста, зеленокожими и отчаянно ругались на хриплом наречии, больше напоминающем обвал камней. Мы с Соргом ехали на его гнедом великане, и я, сидя перед ним, вжалась в седло, стараясь стать невидимой. Бесполезно, конечно. На нас обрушился шквал взглядов – от любопытных до откровенно враждебных.

– Ага, вернулась наша беглянка, – проворчал кто-то из толпы. – И Сорг цел. Надо же, чудеса.

– Красотка на месте? – пронеслось с другого конца. – А то Казгар уже объяснительную речь репетировал.

Я почувствовала, как напряглись мышцы Сорга за моей спиной.

– Заткнитесь, болваны, – его голос прокатился над толпой, негромкий, но заставивший замолчать даже самых разговорчивых. – Где Аш?

Мне стало не по себе. Аш… Добрая, мудрая орчиха, которая спасла меня в первый же день. Мысли о том, что ей плохо, сжимали сердце холодными пальцами.

Нас проводили к ее палатке. Внутри пахло травами, дымом и… слабостью. Старая орчиха лежала на походной кровати, и ее обычно яркие, как янтарь, глаза потускнели и ввалились. Увидев меня, она слабо улыбнулась.

– Приползла, пташка? – ее голос был хриплым шепотом. – А я уж думала, ветер тебя унес в лучшие края.

– Тетушка Аш… – я подбежала к ней и опустилась на колени, беря ее иссохшую руку. Она была такой легкой и хрупкой. – Что с тобой?

– Старость, детка, – она кашлянула. – Не болезнь, а матушка-старость. Она приходит не одна, а с целым выводком болячек. А тут еще эти переговоры, нервы… Сердце пошаливает.

Я сглотнула комок в горле. Эта женщина, эта орчиха, проявила ко мне больше доброты, чем иные соплеменницы. А я даже не успела ее как следует поблагодарить.

– Ничего, ничего, – она потрепала меня по руке. – Не реви. У орков не принято плакать у постели умирающего. У нас принято… помнить. И петь песни. Хорошие песни.

Вечером лагерь замер в ожидании. Костры горели ярче обычного, но пламя казалось каким-то торжественным и печальным. Орки собрались вокруг центрального костра, где на импровизированных носилках лежала Аш. Ее укутали в теплые шкуры, а лицо ее, несмотря на слабость, было спокойным.

И тогда они запели.

Я ожидала чего-то воинственного, боевого клича. Но песня, которая полилась из сотни глоток, была медленной, глубокой, как сама земля. В ней не было слов, которые я могла бы понять, только звуки – низкое гудение мужчин, переходящее в хриплый рев, и более высокие, вибрирующие голоса женщин. Это был гимн горам, ветру и далеким звездам. Песнь о долгой жизни, пройденных путях и о том, что дух воина не умирает, а лишь возвращается к истокам, к каменному сердцу родных пиков.

Слезы текли по моим щекам, и я даже не пыталась их смахнуть. Я смотрела на этих громил, этих «варваров», и видела, как их суровые лица смягчаются, а в глазах, обычно полных боевого задора, светится тихая, глубокая печаль. Они пели о своей товарке, целительнице, хранительнице древних знаний. Пели о том, как она лечила раны, как давала мудрые советы, как смеялась своим хриплым смехом.

Сорг стоял рядом, его рука лежала на моем плече. Я чувствовала, как он напряжен, как он вторит песне своим низким, грудным голосом. Он не плакал. Орки не плачут. Но в его пении была вся боль прощания.

Аш лежала с закрытыми глазами, и на ее губах играла слабая улыбка. Она слушала свою прощальную песнь, и, казалось, была счастлива.

Когда песня стихла, наступила тишина, полная лишь потрескивания костра и далекого воя степного волка. Казалось, сама ночь замерла в почтительном молчании.

Старейшина Казгар вышел вперед. Он был тем самым орком, который хотел меня прикончить в первый день. Сейчас его лицо было не свирепым, а усталым и мудрым.