Чтение онлайн

 Сейчас я словно сплю, только вместо сна – привычная слепая реальность. Я никогда еще не паниковала так перед выступлением. Один короткий лирический номер, с одинарным прыжком, за который я билась с Крестовским, как лев. Ничего сложного, ничего опасного, но почему же так страшно?!

 Я хожу туда-сюда в коридоре перед выходом на арену, слышу грохот и звон музыки. Вокруг какие-то люди, но я не знаю, кто они и замечают ли меня. Аня, пришедшая на шоу, сказала, что светлое платье с узором из страз. Подарок отца, срочный пошив, обошедшийся в немыслимую сумму. Оно неприлично короткое, как и все фигурные платья. И я невольно вспоминаю легкое мимолетное касание пальцами по бедру, вдоль края подола.

 После шоу я останусь до конца, пока не разъедутся все организаторы, включая Крестовского. А потом, почти сразу, мы полетим в Грецию, праздновать юбилей «Элит». Я жду этой поездки как ребенок, который ждет Новый год и приезд Деда Мороза. Кажется, уже мало кто верит, что я просто еду с коллективом, как ценный и неотъемлемый его член. Но плевать, от мысли, что совсем скоро я окажусь на пляже, почувствую ласковую прохладу моря и услышу шум волн, становится еще более нервно.

 Я и раньше ездила на море после того, как ослепла. Но еще никогда не ездила одна, без Макса, в компании одного лишь Александра Крестовского. Это неправильно, так нельзя, но остановиться я не в силах.

 По шуму оваций я понимаю, что общий номер мужской сборной клуба закончился. Я выучила расписание, как свои пять пальцев: мужской общий номер, затем короткая программа Элины Серебровой, а потом и я.

 После номера я подъеду к трибуне, где сидят тренеры и откатавшие ученики, получу букет цветов от Крестовского и зардеюсь. Нас снимут десятки камер, еще парочка поймает, как мы весело болтаем – и назавтра в газетах напишут, что тренер и обвинившая его в тысяче преступлений ученица снова под крылом любимого спортивного клуба. Ну и еще что-нибудь о моем выступлении.

 - Удачи, Эль, - говорю я девчонке перед тем, как она выходит на арену.

 В коридоре становится тихо: ее тренер уходит вместе с ней. Я остаюсь в коридоре одна… или почти одна.

 - Готова к позору?

 Насмешливый голос Светы появляется прежде, чем я слышу ее шаги. А потом из моих рук выбивают трость. Будто она нужна мне, чтобы стоять на ногах! Но такая явная агрессия обескураживает.

 - Ты адекватна? – спрашиваю я.

 - А ты? На что ты надеешься? На жалость?

 - Тебе-то какое дело? Ты звезда. Пользуйся.

 - Я предупреждала, чтобы ты не лезла в мое дело?

 - Вообще-то нет. И мой номер – мое дело. А не твое.

 - Твой номер – убожество.

 Она цепко хватает меня за локоть, до боли сжимая острыми когтями. Я слышу ее злость, я чувствую ее, и даже духи, созданные, чтобы радовать обоняние, кажутся приторно-удушающими.

 - Думаешь, я не вижу, что ты тут устроила? Решила сыграть на образе одноногой несчастной собачки? Он трахает тебя только потому что ты – экзотика. Как одноногая проститутка. Крестовский с детства окружен идеальными женщинами. Конечно, они ему надоели. Скажи, а ты вообще уверена, что тебя ебет он? Может, зовет поразвлечься друзей? Ты-то все равно не видишь…

 Я вырываюсь из хватки Гавриловой, и меня накрывает отвращением: неужели я с ней дружила? Мечтала, что однажды мы будем стоять на одном пьедестале. И вместе праздновать общие победы. О, да, я была наивной идиоткой, верящей в дружбу в спорте.

 А сейчас я слепая идиотка. И в дружбу не верю, и любовь совершенно искренне считаю недоступной, довольствуясь тем, что есть.

 - Заткнись! – рявкаю я. – И отстань, пока я не позвала охрану! Не смей говорить обо мне, Света, это не твое дело! И не забывай, кто ты и кто я.

 - О, да, наша золотая девочка. Знаешь, Настенька, ты получила по заслугам. Теперь сдохнешь…

 Она ласково гладит меня по волосам.

 - В одиночестве. Жирная, медлительная инвалидка. Вспоминая, как когда-то прыгала аксели и трахалась с тренером…

 Я отпихиваю ее от себя, чувствуя вполне реальную тошноту. В ответ получаю в три раза более сильный толчок, не удерживаюсь на шатких лезвиях, одетых в чехлы, и падаю навзничь, больно ударяясь поясницей о пол.

 - Ну что ж… приятно опозориться. Я тебе обещаю, Настя, ты станешь звездой инстаграма.

 Гаврилова заливисто смеется. Я не слышу, уходит ли она, чехлы ступают по мягкому покрытию пола бесшумно. Для тренировок мы используем другой каток, этот – только для съемок и выступлений, а еще для массовых катаний. Его построили, когда ученики Крестовского стали показывать результаты и им понадобилась отдельная арена.

 Здесь я даже не чувствую поддержки стен. Саша где-то на трибуне, встречает учеников, и это правильно: я не должна быть важнее детей, которых он ведет к медалям. Но это так обидно! На глаза наворачиваются слезы, я с трудом поднимаюсь. Копчик ноет, но ни ушибов, ни ссадин нет. За дверями зал снова взрывается аплодисментами: Элину любят и провожают хорошо. Как-то Алекс обмолвился, что именно из нее постарается сделать новую звезду. Я рада этому, Эля – отличная девчонка. Надеюсь, она не станет такой, как Света.

 Волонтер шоу открывает передо мной двери, приглашая на каток. Трость все так же валяется где-то вдалеке, но я способна дойти до калитки без нее. Тем более, что девочка ненавязчиво подталкивает в нужную сторону.

 Пока я снимаю чехлы и делаю несколько разминочных кругов по арене, со всех сторон грохочет голос ведущего:

 - Победительница этапа юниорского гран-при, ученица спортивной школы «Элит», воспитанница Александра Олеговича Крестовского, Анастасия Крестовская…

Зал замирает.

 - Кхм… прошу прощения, Анастасия Никольская! Номер под музыку Алана Уокера «Faded». Хореография Марины Воронцовой.

 Я отсчитываю шаги от края катка: это важно в моем положении. Четко занять стартовую позицию, четко понимать, где ты находишься. И где прыгаешь… если хоть что-то собьется, пойдет не так, я сильно рискую, но… я и так рискую, каждую минуту своей жизни. Лучше буду делать это на льду.

 Сердце колотится, как сумасшедшее, когда я замираю, подняв руки над головой.

Первые звуки музыки кажутся невыносимо громкими. Зрители должны хорошо слышать мелодию и совсем не слышать звук, с которым фигуристы выходят из прыжков, но для меня это подобно пытке. Мы репетировали при работе оборудования, но зал был пустой, и музыку включали не так громко. Мое сердце бешено бьется на этот раз не из-за страха перед зрителями, а просто из опасения, что музыка собьет настрой, и я потеряюсь на огромном катке.

 Он залит светом, но я остаюсь во тьме.

 Для меня это – больше, чем показательный номер. Это возвращение, доказательство всем, включая меня саму, что Анастасия Никольская, обожавшая лед всей душой, никуда не делась. И пусть я больше не умею высоко прыгать и вращаться, я все еще умею рассказывать истории.