Чтение онлайн

 И слова песни, что сейчас есть единственный мост между мной и зрителем, очень символичны. Почему Саша выбрал именно ее?

 Я никогда еще так не волновалась, как сейчас. Кажется, что внутренности стянулись в тугой узел. От зашкаливающего пульса меня подташнивает. Давным-давно, в раннем детстве, контроль над телом закрепился на уровне рефлексов: как бы ни было плохо – катай! Я попадаю в акценты, безукоризненно исполняю дорожку и захожу на прыжок, не взирая на головокружение и слабость.

 Уже отрываясь ото льда я понимаю, что не приземлю сальхов. Слишком сильно, по давней привычке, оттолкнулась, почти как для двойного. Но вместо него выходит «бабочка», а дальше я теряю контроль над собственным телом. Самое ненавистное ощущение на свече: секунда перед ударом об лед.

 Падения фигуристов всегда кажутся со стороны страшными, но на самом деле обида сильнее любой боли. Я знаю, что на меня сейчас смотрят сотни гостей. Несколько теле-камер. Десятки фотоаппаратов и смартфонов. Мое выступление транслируют в инстаграм, в ютуб, о нем ведут прямую текстовую трансляцию на спортивном ресурсе. Его в далеком Лондоне смотрят Ксюха, Вовка и племянники.

 А здесь, с трибун, наверняка Аня морщится от вида моего падения, а Светка расплывается в довольной улыбке. И Крестовский под любопытными взглядами зрителей и коллег старается не показывать разочарование.

 Я упала с одинарного прыжка на шоу, но ощущение, словно завалила прокат на чемпионате мира. Опозорив тренера, страну, собственную фамилию.

 В который раз. Ничего нового, впрочем.

– Вставай!

Мне хочется рыдать от бессилия и боли, но тренер, вместо того, чтобы утешить, рычит сквозь стиснутые зубы.

– Я сказал, вставай, Никольская!

Я кое-как поднимаюсь, оставляя на льду красные следы крови с разбитой руки. Прихрамывая, иду к бортику, а слезы катятся по щекам двумя горячими дорожками.

– Никогда, слышишь, никогда не бросай прокат! – говорит он мне. – Даже если больно. Даже если кажется, что больше нет сил. Даже если ты только что рухнула не на лед, а на дно турнирной таблицы. Встаешь, поднимаешь голову и катаешься, глядя прямо на тех, кто еще недавно хихикал, когда ты распласталась на льду. Поняла? Запоминают не тех, кто не упал, а тех, кто упал и поднялся. Поняла, спрашиваю?

– Да, - с трудом отвечаю я, из легких будто выбили весь воздух.

– Продолжай.

С недоверием смотрю на Алекса, но он совершенно серьезен. Я не представляю, как смогу кататься и прыгать с саднящей коленкой, но знаю, что если ослушаюсь, уйду сегодня с катка. Он не дает второго шанса. Не выполнил указания тренера – вон.

Поэтому, стиснув зубы, я возвращаюсь на точку, где прервалась. Сквозь боль, с окровавленной рукой, назло всему и обиде в том числе, я разгоняюсь, чтобы зайти на лутц-риттбергер. Каскад получается через раз, и сердце замирает в ожидании боли.

Но не сегодня. Когда звучат финальные аккорды, я сама не верю, что докатала. По пальцам стекает крошечная капелька крови, а по венам течет чистый адреналин. Я снова возвращаюсь к тренеру.

– Молодец. Чуть не докрутила ритт. Но досидела в волчке, и это хорошо. Покажи руку.

Когда он берет мою ладонь, вдруг становится очень тепло.

– До свадьбы заживет, - улыбается Крестовский.

За такую улыбку можно выдать миллион лучших прокатов. И столько же раз упасть.

 Меня едва не выворачивает прямо на льду, но я нахожу в себе силы подняться. Самое страшное, что я потерялась. Упустила ориентацию, и имею лишь смутное представление, в какой части катка нахожусь. Но растерянно замереть и униженно поехать на поиски калитки в надежде, что кто-то подскажет подобно смерти.

 И я продолжаю программу. Немного неуклюже, неуверенно, но вливаюсь в ритм музыки, набирая скорость, чтобы войти во вращение. Я как будто плыву в непроглядной тьме, как в одном из кошмаров, когда я внезапно слепну во время соревнований и не могу даже понять, в какую сторону нужно ехать.

 Я захожу во вращение прежде, чем слышу чей-то предупреждающий оклик. Слишком поздно понимаю, что начала близко к бортику: нога больно врезается в дерево. От неожиданности и силы удара я снова падаю, и на этот раз не могу подняться.

 Больше нет сил, и хоть пространство все еще наполнено музыкой, я поднимаюсь и медленно еду вдоль бортика, нащупывая калитку. К счастью, кто-то открывает передо мной дверь, и я слышу голос Макса:

 - Насть, идем скорее…

 Я хочу убраться отсюда больше всего на свете, больше жизни, которая в такие моменты кажется совсем ненужной. Можно только представлять, какую активность в сети вызовет это видео. Что обо мне напишут, в чем обвинят тех, кто выпустил меня на лед и допустил этот позор.

 Радует только что я не увижу глаза отца, полные разочарования. И от Алекса спрячусь за привычной стеной недуга.

Макс тащит меня куда-то в коридор, так быстро, что я не успеваю надеть чехлы. Хотя я даже не знаю, куда их положила.

– Борис Васильевич просил привезти тебя немедленно! – говорит охранник, и я хмурюсь.

 - Папа? Зачем?

Неужели он видел этот позор в прямом эфире? Слезы уже подступают к горлу, и единственная причина, по которой я не плачу: нет сил. Они все остались на льду.

А я ведь никогда не проигрывала вот так, на глазах у всех, по глупости. Падала, поднималась – и становилась звездой. У меня был миллион первых падений, но не было ни одного второго. Показалось, будто сердце изрезали на кусочки, как для детской аппликации на листе картона. А осколки мечты смели в совок и выбросили в мусорку.

Слепая девушка не может быть фигуристкой. Пора это уже запомнить. И смириться.

 - Что хотел папа?

– Не знаю, Насть, но он сказал, что если я тебя не привезу через полчаса, то уволит! Вот, я принес кроссовки, переоденься.

Теперь мне становится еще и страшно. Зачем такая срочность? А если что-то с Вовкой? Или Ксюшей? Детьми? Или самим отцом? У него шалило сердце, вдруг он в больнице?!

 - Мне надо предупредить Сашу…

 - Оставишь ему сообщение. Насть, я тебя прошу, умоляю, поехали скорее!

Мы несемся к машине с такой скоростью, что страх перерастает в панику. Дрожащими руками я набираю сообщение для Алекса, наверняка делая кучу ошибок. Но не хочу просить Макса проверить – он за рулем и не отвлекается на мобильники.