Чтение онлайн

Мольберты стоят по углам, на них натянутые холсты с недописанными картинами. Полки вдоль стен заставлены баночками с красками, кистями разных размеров, палитрами. У окна стоит мой рабочий стол, заваленный эскизами и набросками. А рядом — старое кожаное кресло, в котором я люблю сидеть, обдумывая новые идеи.

Каждый сантиметр этого пространства пропитан воспоминаниями. Вот здесь я написала портрет Савелия в восемь лет. Там — пейзажи с дачи родителей. А на том мольберте до сих пор стоит картина, которую я начала в прошлом месяце, — абстракция в красно-черных тонах. Теперь понимаю, откуда взялись эти цвета. Предчувствие.

Сажусь на пол прямо посреди комнаты, обхватываю колени руками. Слезы капают на джинсы, и я не пытаюсь их останавливать. Пусть. Имею право.

Как он мог? Как можно быть таким подонком? Ладно, дом — это понятно, совместно нажитое имущество. Ладно, деньги и машины. Но студия — это же моё личное пространство! Мой творческий мир!

Господи, а что теперь делать с учениками? У меня ведь группа готовится к выставке через два месяца. Женщины, которые ходят ко мне уже третий год, стали как родные. А детская группа по субботам? Малыши так радуются каждому занятию...

Достаю телефон, набираю номер Милославы. Она ответит. Она всегда отвечает.

— Златочка? — в трубке знакомый спокойный голос. — Что случилось?

— Мила, он... он купил мою студию, — всхлипываю я. — Руслан купил студию и выгоняет меня.

Молчание. Потом тихое, но очень выразительное:

— Вот мудак.

От этих слов из уст интеллигентной Милославы мне становится чуть легче.

— Что мне делать? — шепчу я. — Это же моя жизнь, Мила. Я без этого места не смогу...

— Сможешь. Обязательно сможешь. — Голос становится тверже. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты в студии?

— Да.

— Фотографируй всё. Абсолютно всё — картины, обстановку, материалы. Делай полную опись. Понадобится для суда.

— Для суда?

— Златочка, милая, это психологическое давление в чистом виде. Он пытается тебя сломать, лишив самого дорогого. Но мой братец не учёл одного — у тебя есть я. А у меня есть связи и деньги.

Я поднимаюсь с пола, вытираю слезы.

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду, что к концу недели у тебя будет новая студия. Лучше прежней.

— Мила, я не могу принять от тебя такую помощь...

— Можешь. И примешь. — Её голос не терпит возражений. — Это не помощь, это война. А в войне все средства хороши. Руслан хочет играть грязно? Отлично. Поиграем.

— Но деньги...

— У меня есть деньги, Злата. И знаешь, на что я их потрачу с наибольшим удовольствием? На то, чтобы утереть нос этому самодовольному мужлану.

Я хохочу сквозь слезы. Милослава умеет поднять настроение даже в самые чёрные моменты.

— А пока, — продолжает она, — звони своему адвокату. Пусть готовит иск о моральном вреде. За психологическое давление, за ущерб творческой деятельности, за всё, что можно придумать.

— Думаешь, это поможет?

— Думаю, что Руслану очень не понравится тратить деньги на судебные издержки. Особенно когда поймёт, что ты не собираешься сдаваться.

После разговора с Милой на душе становится чуть легче. Но всё равно больно. Хожу по студии, трогаю знакомые предметы, фотографирую, как посоветовала Милослава.

Вот мой любимый мольберт, на котором написано больше половины картин. Вот полка с книгами по живописи — от классических учебников до современных альбомов. Вот коллекция кистей, которую собирала годами...

Звонит телефон. Неизвестный номер.

— Злата Владиславовна? — женский голос, взволнованный. — Это Анна Михайловна, из детской группы. Только что звонил какой-то мужчина, сказал, что занятия отменяются...

Сердце замирает.

— Какой мужчина?

— Представился вашим мужем. Сказал, что студия закрывается, и деньги за занятия вернут в течение недели...

— Анна Михайловна, не волнуйтесь, — говорю я, стараясь сохранить спокойный тон. — Это недоразумение. Я всё решу и перезвоню.

— Но он так уверенно говорил... И детям уже сообщили...

— Я всё исправлю, — повторяю я. — Обязательно исправлю.

Кладу трубку и понимаю: он не просто выгоняет меня из студии. Он разрушает мою работу, мою репутацию, мои отношения с учениками. Это не просто удар — это попытка убийства. Профессионального убийства.

Набираю номер Руслана. На этот раз он отвечает сразу.

— Что еще, Злата?

— Ты звонил моим ученикам? — мой голос дрожит от ярости.

— Звонил. А что? Люди должны знать, что студия закрывается. Не хочу, чтобы они зря приезжали.

— Урод! — кричу я. — Это же дети! Ты напугал детей!

— Дети быстро забывают. Найдут другого преподавателя.

— Руслан, остановись. Пожалуйста, остановись... — голос срывается. — Это же низко даже для тебя.

— Для меня? — смеётся он. — Злата, ты меня не знаешь. Совсем не знаешь. Я только разогреваюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду, что если ты думаешь, что студия — это всё, на что я способен, то очень ошибаешься. У меня есть ещё идеи. Очень интересные идеи.

— Угрожаешь мне?

— Предупреждаю. Отзови адвокатов, соглашайся на мои условия — и мы разойдемся по-человечески. Будешь дальше воевать — получишь войну. Настоящую войну.

— А что, это было не по-настоящему? — язвлю я.

— Нет, Злата. Это были цветочки. Ягодки будут потом.

Он отключает трубку. Я стою посреди студии, держа телефон, и понимаю: он не блефует. Руслан никогда не блефует. Если он что-то говорит, то обязательно это сделает.

Но и я не блефую. Если он хочет войну — получит войну.

Достаю телефон, набираю номер Тихона Аркадьевича.

— Златочка! — в трубке радостный голос моего адвоката. — Как дела, красавица?

— Тихон Аркадьевич, скажите, могу я потребовать компенсацию морального вреда за психологическое давление со стороны мужа?

В трубке раздается довольный смех.

— Златочка, можете. И я знаю, как это сделать максимально болезненно для его кошелька.

— Тогда встречаемся. Сегодня. Прямо сейчас.

— Что-то случилось?

— Он купил мою студию, — говорю я коротко. — Выгоняет меня. Звонил моим ученикам.