Чтение онлайн

— Ладно, мужики, — вздохнул ротный. — Покурили, пошли вниз. Война ещё не закончилась.

Все вяло зашевелились, вставая, выходя на площадку, спускаясь по лестнице.

Иван прошёл мимо убитых им троих оппозиционеров, лишь мельком глянув на них. Сегодня он убил не меньше десятка этих гадов. Но счёт за дочку ещё не закрыт…

Андрей Николаевич собирался на передовую в Красноярск.

До этого дня именно в городе на переднем рубеже он не был ни разу, тогда как в полевых условиях случалось время от времени бывать в окопах.

Савельеву при его должности не было никакой необходимости лезть на рожон и соваться под пули. Но он всякий раз ехал, преодолевая страх: совесть не позволяла отсиживаться в безопасных местах, впрочем, только считавшихся таковыми, потому что и там в любое время могло накрыть ударом артиллерии или залпом реактивных установок.

Он постоянно думал о младшем брате и о том, что должен был проявить твёрдость и не пускать Ивана на верную смерть.

Андрей Николаевич не мог забыть, как Иван молчал у могилы дочери. Лучше бы кричал и плакал. Но он молчал, сгорбившись на лавочке, уставясь на крест неподвижным взглядом наполненных невыразимой болью сухих глаз. Спустя долгое время он сказал, почти не разжимая губ: «Уходи».

Савельев ушёл, оставив брата наедине со своим горем. Уходил, размышляя невесело о странностях судьбы: совсем недавно он был здесь с Еленой, а теперь с Иваном.

Тот не вернулся ни вечером, ни на следующее утро.

С утра Андрей Николаевич направился к кладбищу, уверенный — ушёл брат, ушёл сам на передовую. Вот только как он собирается воевать без документов, как объяснит своё появление в расположении войск? Скорее всего, просто не думает об этом, влекомый чувством мести.

Но Иван оказался на месте. Он всё также, будто не минула целая ночь, сгорбленный сидел на лавочке, не обращая внимания ни на что вокруг, и всё смотрел остановившимся взглядом на крест, возвышающийся над холмиком, заросшим полевыми цветами и травой.

Подойдя ближе, Андрей Николаевич увидел, что брат совсем поседел, его короткие волосы непривычно серебрились, будто постарел младший братишка за одну ночь лет на двадцать…

Присев рядом, Андрей Николаевич помолчал и попросил тихо: «Пойдём домой, Иван».

Никитин покорно поднялся. Удивлённый этой покорностью Савельев тоже встал и они не спеша молча пошли прочь.

Тёплый ветерок и раннее солнышко дотрагивались до них, будто жалели.

Вернувшись домой, братья вдвоём пили водку без малого трое суток.

Уже после Савельев узнал, командарм приказал не трогать их — пусть пьют, отойдут сами, когда посчитают, что хватит.

По сле глубокого и тяжёлого похмелья Иван твёрдо сказал: «Хочу на фронт».

Винил себя Андрей Николаевич за проявленную слабость. Не нужно было отпускать брата. Отошёл бы он со временем от горя своего. Те же транквилизаторы помогли бы. Да, обиделся бы братишка, устроил бы скандал и, скорее всего, мордобитие, но это всё было бы потом.

А то ведь вон оно как получается: жену братову отпустил, та пропала, теперь младшего удержать не смог, не дай Бог, с ним ещё что случится.

Чтобы хоть как-то реабилитироваться в собственных глазах за отправку брата на верную погибель, ездил Савельев на смертельно опасные задания, доказывая самому себе уже очевидное: не трус он, хоть и не пришлось пока непосредственно в боях участвовать, стрелять и убивать. У него другие задачи и их надо выполнять. Грамотная информационная война наносит не меньший ущерб противнику.

В этот раз предстояло побывать в районе Краевой клинической бо льницы. Драка там шла кровавая, посему не было понятно, на ком лежит вина в разрушении православного храма на территории больничного комплекса.

Андрей Николаевич знал точно, что постарались и свои, и противники. Но по понятным причинам информацию следовало подать так, чтобы виновной оказалась оппозиция.

В тяжелейших условиях гражданской войны народ ещё больше обратился к Богу, обретая в молитвах пусть зыбкое, но успокоение и хоть какую-то надежду. Поэтому непримиримые враги делали всё возможное, дабы не наносить ущерба любым храмам, мечетям и молельным домам. Однако не всегда это удавалось. Так случилось и с этим храмом. Из рук в руки он переходил неоднократно. И всякий раз его брали с боем, разрушая обстрелами из миномётов, взрывами ручных гранат, автоматной и пулемётной стрельбой, выстрелами гранатомётов.

Ехать туда, как и во всех предыдущих случаях, не было никакой необходимости. Но, как и прежде, он решил, что должен. Ведь журналисты едут. Им тоже страшно и всё же они выполняют свою непростую работу. Чем он лучше? Тем, что начальник? Можно, конечно, прикрыться должностью. Из подчинённых никто ничего, разумеется, не скажет, зато будут думать о начальнике как о трусе. Можно наплевать на то, что там они думают, однако самого себя не обманешь. Поэтому надо ехать.

Андрей Николаевич со своими людьми добирался до города с колонной военных. Почти всегда именно таким способом приходилось ездить на задания. В этот раз места в кабине Савельеву не предложили, поэтому он наравне со всеми ехал на броне старенького, но вполне боеспособного БТР-80.

Из журналистов поехали только мужчины: женщин на такие задания не брали — командующий запретил.

Солдаты были разного возраста. Густая гребёнка мобилизации цепляла и молодых, и не очень. Поэтому пишущая братия — мужики возрастом далеко за тридцать, отличалась от военных лишь своей гражданской одеждой. Это, вкупе с камерами и прочей походной аппаратурой, служило хоть какой-то защитой при встрече с противником. Обычно журналистов не трогали и всё же гибли они часто: кровавая жатка войны не ведала разбора.

Хмурые и молчаливые бойцы внимательными глазами прокачивали окрестности, держа наготове автоматы и пулемёты: колонну запросто могли обстрелять из какого-нибудь лесочка или из-за любого бугра, заросшего сорной травой и кустарником. Существовала и другая опасность — обстрел артиллерией или реактивными установками. Такое тоже случалось, что наглядно подтверждала стащенная на обочины или валяющаяся в кюветах сгоревшая и покорёженная техника.

Из-за нередких артобстрелов дорога превратилась в сплошные колдобины, да и колёса и траки многочисленных машин сделали своё дело. Техника переваливалась по ямам, рыча сильными двигателями, извергая сизый и едкий чад выхлопных газов, поднимая колёсами густую пыль.

Навстречу время от времен и попадались короткие колонны — по пять-шесть санитарных машин с большими красными крестами на тентах и крышах кабин. Они везли раненых.

Но все знали, раненых гораздо больше. В тыл везут самых тяжёлых — безногих, безруких и тех, кого оперировать в полевых условиях нельзя. Хорошо, если довезут. Многие в дороге помрут.

Остальных «штопали» на месте где-нибудь в подвалах домов, приспособленных под походные госпитали, и снова отправляли на убой. Драка шла насмерть, бесценная для каждого жизнь утратила ценность для главарей, затеявших эту войну и сообща вращающих рукоятку чудовищной по размерам и прожорливости мясорубки.