Не считая лет
Шрифт:
* * *
Друзья мои, однополчане, товарищи-фронтовики, скажите, снится вам ночами война, рассудку вопреки?.. Нам всем одна досталась доля: перловый суп из котелка, с восьми — недетские мозоли и боли в сердце — к сорока. Все было так, а не иначе. Так будь ты проклята, война!.. …Фронтовики при встречах плачут. Не забывается она!.. Я столько лет молчал об этом. Чем оправдаться? Что я ждал? Все меньше нас на белом свете, кто в черном небе воевал. Нет, Не могу я быть спокойным, когда земле грозит беда. Здесь слово, как патрон в обойме, не будет лишним никогда. 1
Таится, закрепясь, пехота, У нас, разведчиков, — аврал. Я из кабины самолета по целым дням не вылезал. Едва рассветные полотна окрасит густо киноварь, ты, вырулив на кромку взлетной, уже запрашиваешь старт. — Пошел! Рванется под кабину земля, навстречу устремясь. Упруго выгибает спину и, над тобой теряя власть, уходит в темень, словно тонет, в рассветный облекаясь дым. Ты в теплых солнечных ладонях, с землей расставшийся, один… О, власть над небом! Зов простора. Безбрежье, бьющее в упор. Грудь наливается восторгом, и сердце громко, как мотор… Но ты летишь. И все, что было существенным, самим тобой,— ушло немедля, отступило, осталось где-то за чертой. Ты весь — стрелок и навигатор, звериный слух и птичий глаз. По воле сердца чувства сжаты в кулак стремительный сейчас. Но ты — один. Стань невидимкой и все сумей преодолеть, чтоб цель — дорожкой фотоснимков лежала в штабе на столе… Глубокий крен на развороте. Большое солнце за спиной. Передний край. Уже пехота лежит прислушиваясь: — Свой!.. Но не помашет — для удачи, простого знака не подаст. Лежит себе. Зарылась, значит, в болота эти, в эту грязь. Готовится. Вцепилась плотно, в себе уверенная, ждет, когда на бруствер вскочит ротный и руку выбросит: — Вперед! Ударит час. Ударит скоро. Мы все готовимся к нему. Пехота ждет, а ты с набором идешь все выше в синеву. Навстречу движется не быстро земля, но дальше видит глаз. Передний край. Тылы фашистов. Два слова в полк: — Кончаю связь! * * *
Как высока цена мгновенья! Маршрут на карте проложив, ты знаешь время возвращенья — вернешься, если будешь жив. Шесть тысяч метров за минуту. Полет в пределах ста минут. Повторно собственным маршрутом не проходи: подстерегут. Разведчику, чему научен и приобрел на фронте сам, нужна особая везучесть ходить по вражеским тылам. В полете, далеко от базы, где помощи и связи нет, ты все предчувствовать обязан, предугадать, предусмотреть. И где бы ни был на маршруте, в начале и в конце пути, врага увидев, на минуту его во всем опередить… Но где б ни шел, везде, пожалуй, услышат, засекут посты. Весть о тебе, опережая тебя, уйдет в немецкий тыл. Фашисты рвут чехлы с орудий. Штабисты их — стоят у карт. И «фоккера» — на ветер грудью уже торопятся на старт… Взлетит разведчик — полк проводит его глазами. Как стена меж им и базою. И сводок — где он?.. что с ним?..— не даст война. * * *
Не тот стал немец. Был он круче. Он в небе спуску не давал. Теперь же многому научен и сам побаиваться стал. Поменьше стало спеси, дыму. Уловок стало — через край. Расставит танки, пыль поднимет: мол, на, разведчик, засекай. А там — не танки, а фанера. Не пыль — искусственный туман. Стрельбу откроет, чтоб поверил, чтоб записал его обман… Цель цели — рознь. Но если надо укрыть какой-нибудь квадрат, фриц не считает ни снарядов, ни «фоккеров» — на перехват. * * *
Как ни опасен, но привычен огонь зенитный по пути: ты можешь скорость увеличить, подняться, в сторону уйти. Ты волен в выборе маршрута, режима — все в твоих руках. Но уж над целью — не до шуток. Как встал — забудь про смерть и страх… Миную цель. Тяну мгновенья. Иду как будто стороной… И с разворотом, со снижением кладу рули на боевой. Фриц разгадал, да слишком поздно. Такого он не ожидал. Через минуту — вздрогнул воздух. Лютует враг. Гремит металл. С овчинку небо над тобою, разрывов дым, огни слепят. Ты молишь: только б не прямое, не по моторам, не в тебя… Зенитки злобно воздух рубят. По крыльям пробегает дрожь. Случись беда — пешком отсюда домой до базы — не дойдешь… Цель позади. Крути, сколь можешь, за пируэтом пируэт. Пусть вылезает фриц из кожи, паля зенитками вослед. Снижение… Скорость до отказа… Под солнце, чтоб ударил блеск в глаза зенитчиков. Не сразу они увидят, где ты есть. Теперь на юг, туда, к болотам, к лесным массивам, в тишину, где немец по своей охоте не побывал за всю войну… Цель далеко. Как фотоснимки? Как там АФА? [1] Скорей домой! А день стоит! Ни капли дымки, ни облачка над головой. 1
АФА — аэрофотоаппарат.
* * *
Сел. Зарулил. У капонира — бригады техников черед. И тут же «виллис» командира тебя с открытой дверкой ждет. Земля родная. Неба просинь. Качает хмелем тишина. Шофер протянет папиросу и зажигалкой щелкнет: — На! Тут загордиться впору: что ты! Такая встреча! Только факт: весь труд твой, смысл и риск полета, расскажет снимками АФА. …А через час, сгибаясь круто, земля под крыльями летит. И вновь зенитные «тулупы» тебя встречают на пути… …Вот так, усталый, на закате прилег — планшет под головой. Поднял посыльный: — Срочно к Бате! Приказ — на десять дней домой! — * * *
Домой? Да можно ли поверить? Не розыгрыш? Вот так — домой?.. Едва закрыв штабные двери, я снова вынул отпускной. О, невесомая бумага, какую ты имеешь власть! В унтах, в комбинезоне, в крагах — перечитал — пустился в пляс… Тогда, в году сорок четвертом, воюй, пока ты жив и здрав, а отпуска или курорты гражданских не имели прав. Случалось, в маршевых, в попутных частях — отпустят на часок. Но чтобы так, на десять суток,— никто рассчитывать не мог. Не понял сразу, что не просто начштаба говорил со мной о матери с отцом, о сестрах. И вот, пожалуйста, домой! 2
Все начинается с дороги, с пронзительной минуты той, когда у отчего порога ступеньки скрипнут под тобой. На вертлюжок закрой калитку. На отрочество оглянись. Дорог нехоженые свитки разматывать не торопись. Все взвесь, не сделал ли огреха? Пошел, а надо ли искать? А может, память горьким эхом до гроба будет окликать?.. Все начинается с дороги: удача, подвиг и вина. И первый выстрел по тревоге, и первый бой, и вся война. Да и судьба твоя — отсюда, и судьбы всех, ведущих бой… И в жизни есть такое чудо, как возвращение домой. * * *
Стою на станции знакомой. Оторопел: ой, как мала! В висках набатом: до-ма, до-ма! гудят, гудят колокола… Был полдень ласковый и синий. Дымились стрехи от тепла. Гряда оливковых осинок вдали качалась и плыла. Горели в солнечном пожаре водой набухшие лога. Как гуси серые, лежали в полях последние снега. Я шел и вглядывался живо, все схватывал в единый миг: фигуры, лица, взгляд тоскливый и чей-то шепот: — Фронтовик! Налитый смутною истомой весны и тающих снегов, шагал. Была дорога к дому — дорогой в первую любовь… * * *
Теперь уже не вспомнишь просто, когда и как, в какой из дней меня впервые беспокойство вдруг захлестнуло перед ней. Всегда хотелось почему-то быть рядом, слушать, видеть взгляд. А сам робел и в те минуты все делал глупо, невпопад. Мне все в ней нравилось: походка, корона кос на голове, и ямочка на подбородке, и глаз ее скользящий свет. А голос: стоило услышать средь голосов ее подруг, весна и голуби на крыше на память приходили вдруг. Так ласков был ее глубинный, гортанный, удлиненный «р»… Он снова песней голубиной припоминался мне теперь… * * *
С тяглом в колхозе было туго. И потому-то конь любой впрягался в воз, в постромки плуга, шел под седлом и под дугой. Коней отец мой знал отлично. В бригаде, раскрепляя их на летний срок, себе привычно брал необъезженных и злых. Так каждый год. Куда же деться, раз бригадир? Стоял на том… Ах, кони, кони-птицы детства, вы долго снились мне потом! От вас пришла — я верю в это — в минуты риска и огня та жажда скорости и света, что в небо вынесла меня. Конечно, было с непривычки страшненько подражать отцу. Но я доволен был, что кличку давал, объездив, жеребцу. На удивление колхозу, не так легки для языка, в строй Буцефалы, Карагезы шли вместо Сивки и Карька. И мужики толпой густою, бывало, встанут, как один, когда я медленно с уздою к такому черту заходил. Тот землю скреб, ушами прядал, под кожей зло катилась дрожь. Он норовил ударить задом — тут сдрейфь — вторично не зайдешь. Седлал, покрикивая твердо и лаской усмиряя зло. И заливала сердце гордость, когда я вскакивал в седло. Девичий взгляд. Мальчишья зависть. Душа распахнуто поет. И вот танцующий красавец из рук моих поводья рвет. А я отыскивал причину проехать раз, и два, и три по улице ее недлинной, у милых окон — посмотри! Поделиться с друзьями: