Не считая лет
Шрифт:
6
А утро было ясным-ясным. День прокатился, как в бреду. Нас усадили в угол красный у полдеревни на виду. А солнце — взламывало рамы, играло на эмали блюд. Застолье было как экзамен на право дочери в семью. А взгляды — как тут без пристрастья? И шуточек — прямая суть: уж погуляли бы на счастье на вашей свадьбе — что тянуть? Ну, шуточки… А как ты рдела: что тут ответить? Как смолчать? Чтоб опереться, то и дело касалась моего плеча. Ты выдержала тот экзамен. И даже мама расцвела… Нам стали лишними признанья, все обещанья, все слова. А мир весь солнечный и синий. В душе горячечной обвал… …Я никогда таким красивым, таким счастливым не бывал. Привыкший к раннему подъему еще с далеких детских дней, чуть свет я выходил из дому по стежкам юности своей. Колхоз не то чтоб знаменитый, Вполне обычный, средних сил, но без дотаций и кредитов себя и Родину кормил. Со стариками да мальцами (теперь с него — какой уж спрос?) едва сводил концы с концами, на сверхпределе жил колхоз. С зерном — беда, с кормами — туго, чуть — лошадей, чуть-чуть коров. В бригадах — бороны и плуги, нет ни машин, ни тракторов. Нет соли, спичек, керосина. На фермах — течи, сбруя — срам. По вечерам горит лучина, стучит кресало по утрам. Пока подсобным да запасом (да уж какой теперь запас?) живет деревня. Пусть без мяса, картошка есть и вволю квас. И только, словно свет в окошке, надеждой держится одной: вот скоро немца укокошим и мужики придут домой. 7
Четыре дня — почти мгновенье — короток срок переступить ту робость, жажду поклоненья, святого отрочества нить. В большой любви — такого мало… …Сереют окна под рассвет. Мы двое в мире. — Ты устала?.. Вторую ночь не спишь… — Нет, нет… Чем пахнут волосы? Травою, слегка привядшей на лугу. — Теперь я знаю, что с тобою я очень сильной быть могу. И год, и два, и три сумею… И десять лет — я буду ждать… Согнусь, состарюсь, поседею… С клюкой пойду… — Серьезно? — Да! — Я верю. Только… это слезы?.. — Заклятие!.. Платок возьми… …Любовь, когда ты станешь прозой в моей душе, — меня казни! * * *
Опять в обстрелянной суконной сижу, готовый в дальний путь. Зал. Темнота. В проем оконный ненастная струится муть. Дорога в дождь — всегда на счастье. Ну, как же! Только ожидай… Вот и мелькнули наши «здравствуй!», осталось горькое «прощай!» Все нами сказано о главном? Или не все?.. Опять слова? Но почему любовь бесправна и почему всегда права? И ты молчишь. Притихла рядом. Касаюсь локона виском. Тебе шепчу на ушко: «Лада». А в горле ком, горячий ком. Пыхтит за стенкой маневровый с одышкой тяжкой паровоз… — Четыре дня… А сколько снова тебя не будет?.. Сколько врозь?.. Что отвечать тебе? Как смею? «Жди!» — приказать? Но буду ль прав? Мне далеко идти. До Шпрее. А я еще не взял Днепра. Ночь. Темнота. Твои ладони. Сухие губы. Пальцев дрожь… …Курю. Считаю перегоны. А за окошком плачет дождь. 8
Опять с утра ревут моторы. Опять планшет через плечо. И вновь работа, от которой я был на время отлучен. Так принимай теперь на веру, не осознав душой пока, все измененья, все потери и пополнение полка. И было мне тогда не просто домыслить, в чем моя вина… Нет, не домой я ездил — в гости. А дом мой — полк и жизнь — война. * * *
В те дни отчетливо впервые ума коснулось моего, что на войне трудней не вылет, а ожидание его… Май — ни полетов, ни разведки, в матчасть зарылись с головой. Уже пошучивали едко: «Займемся, может, строевой?» Восточный вал. Мы рвемся в дело. Душа горит: пора, пора!.. В конце июня загудело. Пехота ахнула: «Ура-а!» И стало весело и жарко. Разворотив Восточный вал, не успевали клеить карты, за фронтом тыл не успевал. С утра до вечера полеты. Горит земля, горит металл, и дым пожаров в самолете, на высоте, в носу щипал. Сегодня — Орша, завтра — Крупки. А следом — Любча или Клодь. По одному, десятком, группой сдаются немцы — «майн гот!»… Давно ли было — вспомнить горько, чтоб взять деревню в три двора, мы изучали все пригорки, разведкой мучаясь с утра. И радовались, словно дети, что овладели пустырем… Да, были мы за все в ответе: за каждый куст, за каждый дом. За все. За всех. И вот мы встали, умеющие воевать. Мы городов не успевали ни рассмотреть, ни сосчитать. * * *
Я из ржаной муки замешан. Меня простой мужик испек. И никакой немецкий леший со мной управиться не мог. Он был силен. А я — сильнее. Он был — стервятник. Я — орел. Не он на Клязьму — я на Шпрее к нему в конце концов пришел. Сильней я правдой был земною, моя любовь была со мной. Вот потому прошел войною пусть обожженный, но живой. * * *
Когда о Родине не всуе идет серьезный разговор, мне память медленно рисует отцовский дом, отцовский двор. Тропинки в кипени ромашек, плетни, калитки, дым из труб, околицу, где резво машет ветряк крылами на ветру. И всю деревню, всю округу, любой районный уголок… Я жил на севере и юге, я знаю запад и восток. У сердца есть такое право и зрение такое есть, что вижу я свою державу сквозь призму вечно милых мест. Не раз за годы — из станицы, от полонии и аймака — спешил сюда, чтоб поклониться незамутненным родникам. Поделиться с друзьями: