Не считая лет
Шрифт:
* * *
Я шел и думал, что меж нами, какая даль, какая близь? В тугом клубке воспоминаний сейчас попробуй разберись… Бежали дни, и с каждым новым росло, захватывало дух то неоформленное в слово, еще не сказанное вслух. Сперва — записки. Дальше — встречи. Заря. Черемухи в росе. Слова. Молчанье. Снова речи с их недосказанностью всей… В районном центре — пусть не город, но не деревня: ритм другой — мы оказались в разных школах, как разделенные рекой. Как молодость нетерпелива — тогда, и раньше, и теперь. Спеши, не сдерживай порывы, открой сейчас любую дверь. Самонадеянность подростка: ты — на виду, ты — впереди… Друзья на каждом перекрестке, кругом знакомых — пруд пруди. Одни на утро, те на вечер, на волейбол и на фокстрот… Все реже, все труднее встречи. Сумбурней письма. Выше счет… И те черемухи и окна теперь за пламенем войны, как в перевернутом бинокле, безмерностью удалены… Ей — двадцать два. В селе к тому же давно детей иметь пора, уметь покрикивать на мужа и быть хозяйкою двора. Найду ли? Горькая тревога переполняла до краев… Я к твоему иду порогу, как встретишь ты меня, любовь? 3
Почти бегом — остались метры — я, под собой не чуя ног, нежданный, как с другого света, перемахнул родной порог… На мне повисла мать со стоном. Отцовский ус к щеке приник. А я мальчишкой несмышленым себя почувствовал на миг. И я закрыл глаза, вдыхая тот запах детства, дух избы. А веки сами набухали от слез и счастья — жить и быть. Вдруг все качнулось, как над бездной, пошло, поплыло колесом. «Сейчас, — подумал, — все исчезнет, все это было только сном». Открыл… На место встали стены, печь, половик, комод и стол. (И на полу валялся веник — мать уронила, как вошел.) Все узнаваемо, знакомо, погладь и ощути в руке. И даже мамина икона чернеет там же, в уголке. Как я вздохнул! Да, я поверил: все наяву, я дома вновь… …А двери, открываясь, пели, впуская баб и стариков. Не постучав, по-деревенски, соседи шли, одним полны: я был живой знакомый вестник, я был — оттуда, из войны. * * *
Входила выцветшая старость, ровесники отцовских лет, которой вновь в войну досталось быть главной силой на селе. Шли матери друзей, подростков, уже ушедших воевать, меня по отчеству, не просто, теперь стараясь называть. Ввалилась женская бригада, тесня шутливо стариков, бросая мимолетно взгляды: сейчас посмотрим, мол, каков. Отец, гордясь,— достался случай,— мой нарукавный гладил знак: сын, по старинке, — подпоручик, гвардеец, летчик — это как? Стареет батя. Был он тверже, умел в руках держать народ. Сейчас махнул, как бросил вожжи: пускай бригада отдохнет. А на меня взглянул: мол, так ли? И я, робевший перед ним всю жизнь, сейчас ему поддакнул как равному, кивком одним. «Казбек» открыл. К нему подходят, берут, дымят бородачи. — У нас — теплынь… А там — погода?.. — А как с одежей? Как харчи?.. Они замолкнут — бабы встрянут, своя забота — как смолчать? — Ты там не видел ли Ивана?.. — Мово Алешку — не встречал?.. — Летаешь, значит? — Да, летаю. — Поди-ка, страх? — Земля видна. Знать главное хотят, я знаю, когда же кончится война? Плывет в глазах туман печали. Спросили — напряженно ждут. Я отшучусь: — Об этом Сталин да Жуков знают что-нибудь. У них спроси. И станет легче, хоть никакой, а все ответ… …Гостей разводит теплый вечер, бросая в окна синий свет. Неторопливо подымаясь и перед тем, как дверь открыть, зовут к себе: — Зайди на малость. — Приди хотя бы покурить. * * *
И остаются те, которых родней считают на селе. Сестра задергивает шторы, Все, что есть в доме, — на столе. И с непривычки так спокойно… Ночь — наша, время — не в обрез. Сначала сравниваем войны, те, что прошли, и ту, что есть. Их много: три войны у бати и две — у дяди за спиной. Перебираем годы, даты, Мукден, Карпаты и Джанкой… И я рассказываю связно, что испытал и что успел. Сначала был подбит под Вязьмой. Потом над Сещею горел. Как приземлился. Днями полз я, ночами шел, глотая страх, оврагами, в воде — по пояс. В воронках прятался, в кустах. Раз на рассвете вышел — поле. Скорей назад и под завал. А немцы — пять шагов, не боле, пилили целый день дрова. Как зажимал я рот — не кашлять, себя не выдать с головой… Как наконец-то вышел к нашим голодный и на немцев злой. Но чтобы сгладить впечатленье, пытаюсь оживить гостей и сам смеюсь, что на коленях протер всю шкуру до костей. Но зятю делается жарко, встает, хромает по избе: он осенью из-под Можайска — хлебнул сполна солдатских бед. Считает он, кусая губы, парней, женатых мужиков, которые уже не будут в деревне подновлять домов. Он долго загибает пальцы и называет имена убитых, без вести пропавших… Так будь ты проклята, война! Потом ко мне: сходи к Максиму, хоть добрым словом помоги. Хандрит кузнец не без причины: вчистую списан — без ноги… Давно убрали чашки-ложки. Чай на столе. Веду опрос: как с хлебом? Как у них с картошкой? Как люди? Как живет колхоз? Отец, хвативший лишку горькой, быть с нами вровень норовит и все пытается махорку — век не куривший — закурить. Он браво дым пускает носом. Ну, молодец! Совсем герой! Но отвечает на вопросы, качая сивой головой. И все подробно — о колхозе, про сенокос, про лен и рожь, про лошадей: — А Карагезы,— вздохнул, — на фронте. Не найдешь…— * * *
Наговорились понемногу, устали гости, я устал. И собирается в дорогу гостей последняя чета. Мать им подносит на прощанье перед порогом «посошок». С меня берется обещанье к ним заскочить на вечерок. Я обещал сегодня — скольким? А отпуск мой — сгорает треть. К нему бы столько, да полстолька, да четверть столька — не успеть. Но обещаю снова: — Добре!.. …Я выхожу в ночной апрель. Чуть подмораживает. Дробью реденько падает капель. А тишина! Весь мир — хрустальный. На уши давит тишина. Не веришь, что за дальней далью бессонно ахает война. Чуть-чуть сереет купол неба. Восток наполнился зарей. Дымком попахивает, хлебом и тонко — тающей землей. Редеет млечная дорожка, прохлада гладит кожу щек. …Все хорошо. А вот немножко чего-то надо бы еще. * * *
Лежу, ворочаюсь. Не спится. Считаю. Жмурюсь — не берет. То слышу голоса, то лица ведут какой-то хоровод. Из кухни мать пришла тихонько, пришла и села у окна. — Не спишь?.. Родимая сторонка не первому тебе — без сна. Сменить подушку? Может, жестко?.. И, помолчав: — А там-то… как? — Там, мама, чаще нары, доски, солома… Не болят бока. И словно сердце обрывая, сказала тихо, наклонясь: — Твоей-то нет… Она не знает. На курсах в городе сейчас. «Не надо, милая, не надо»,— я не сказал, потер висок. А мать: — Ни складу и ни ладу у вас с ней не было, сынок. Она сама не приласкает. Вся в мать… Сердечко под замком… Ей — покорись… Она такая, чтоб был мужик под каблуком. Я закурил, волненье спрятав, в окне угадывалась даль. И снова мать: — Галину сватай, хоть завтра же… А та — горда… Я вспомнил вдруг: от всех в сторонке стояла в шубке. Все гадал: откуда?.. Броская девчонка! Сестренку друга не узнал… — Мать, не жени меня до срока. Галина мне — не клином свет. И для нее найдется сокол: ей что сейчас?.. Шестнадцать лет? — Галина — девка без изъяна: работать, петь или плясать. Она с тобой за океаны всегда пойдет — жена и мать. Вот так я думаю, сыночек… — Не трать напрасно слов и сил. Девчонке голову морочить — не буду, мама, не проси!.. Опять молчим. Она тихонько мне гладит волосы рукой. Не знаю, спится ли девчонке с характеристикой такой?.. Но чую: топчется медведем забота, маме застит свет: — Скажи, ты в город не уедешь?.. Ты обещаешь?.. Точно — нет?.. Ну, спи, сынок! — И мама крестит, и медленно идет к двери… Не спится мне. От мыслей тесно. И сердце… Черт его бери! 4
Каким меня пронзило током, спалив защитное — дотла, когда ты мимо низких окон, потупясь, тропочкой прошла! …Сидели мы. Да, видно, так уж не мной, не им заведено, при встречах, бывшие в атаках, берутся часто за вино. Ничто — годов прошедших ноша. Ничто — забвения туман. Любая встреча — бинт присохший сдирает с незаживших ран. Фронтовики — народ особый, пусть без отметины во лбу, бывает, их скупое слово скрывает целую судьбу. Не торопясь, не с кем попало и не с таким, что круть да верть, а чтоб обоих целовала одна и та же сволочь — смерть… Сидели мы. Сине от дыма. Беседа медленно текла, стихала. Костыли Максима стояли тут же, у стола. …А ты прошла… Весь хмель — как клином ударило — рванулся вон… И тут легла ладонь Максима на золоченый мой погон. Глаза опять колючи стали, зрачок горяч и недвижим: — Обида жжет… Не рассчитаюсь. Не ковырну я их Берлин… Встряхнул бутылку и наполнил стаканы: — Ну, давай — за жизнь! Потом кивнул на окна: — Понял? Тебя зовет… Поторопись!.. * * *
— Ты… в отпуске?.. Не по раненью?.. В глазах — испуг. — Жалеет бог. Все непритворное: волненье, румянец, облегченный вздох. — Дай посмотрю в глаза… — Знакомы…— — Не смей смеяться!… — Вот те раз? — Ну, не смотри… Я — не икона… — Ты больше. Ты — иконостас!.. Глаза с лукавинкой бегучей все те же. Может быть, теплей… — Сбежала с курсов… Редкий случай… А ты домой — на сколько дней?.. — Узнала — как? — Через знакомых. Вахтер зовет: такая — есть? Там женщина: — Приехал… Дома!.. Я ночью — в поезд. Утром — здесь —… …Землянки. Грязь. Воронки. Глина. Тылов немецких рубежи. И черный «фоккер», бьющий в спину. Возмещены. Спасибо, жизнь! Схватить на руки. Закружиться. Зацеловать бы. Унести. «На улице!» Ее ресницы в испуге дрогнули: пусти! — Как ты живешь? — Как все, не хуже. А ты? — Воюю, как любой… — Не мальчика я слышу — мужа,— пропела басом. — Вон какой!.. Ремни погладила, погоны, тихонько по лицу — рукой, как в детстве: ласково, знакомо. Вздохнула: — А уже другой… Все те слова, что я упорно все эти годы шлифовал, каким бы оказались вздором — произнеси их… Что слова? Глаза в глаза. Ладонь в ладони. Смятенье распирает грудь. И чувствуешь, что в светлом тонешь, и рад до боли — утонуть… Ты — есть, и большего не надо. Пой, смейся, слушай, говори Мы шли. С моей кирзою рядом шагали туфельки твои. Мы шли. Куда? Не все равно ли? Веди, дороженька, веди! Пусть будет лес, пусть будет поле, пусть будут горы впереди. Пусть бьются ливни, ветры воют, пусть вьюги заметают след. Да что нам мир? Мы были двое. Нас было двое на земле… Манила светлая округа. Звенели весело ручьи. И бились чибисы над лугом, выпытывая; — Чьи вы?.. Чьи?.. Не узнают. Ах, птичье племя! Весна, любовь, птенцы, отлет. Лишь мы живем в такое время, не знаем, что нас завтра ждет. Но вместе, рядом!.. С неба мощно текла на землю синева. В зеленой дымке млела роща. Вставала первая трава. 5
Три года не было вечерок, а нынче — только б выходной… Шли в клуб по вечеру девчонки, несли «Семеновну» с собой. И парни шли со всех окрестных колхозов лихо, под гармонь… Там было весело и тесно, плясали — вздрагивал огонь. Одна на клуб семилинейка. Под гармонистом — табурет, и все. Для нас нашли скамейку, наверно, довоенных лет… В пятнадцать — парни, не мальчишки, а пахари и косари, нужды хватившие с излишком, в труде с зари и до зари. Держась солидно, деловито, басят простудно — строгий вид. Но их цыплячья беззащитность за каждой фразою стоит. Пока апрель, пока не пашут, в воскресный вечер тут как тут. Повеселятся и попляшут, немножко душу отведут. Пускай же в музыке утонут глухая боль и злая речь, и немальчишечьи ладони оттают от девичьих плеч. Среди парней — девчонок стайки, как васильки во вдовьей ржи. А сзади жмутся перестарки — печаль в глазах, а надо жить. Неловко им. Краснеют густо. Для них парнишки — не серьез. А все война. Да будь ей пусто от вдовьих и девичьих слез! И не нарядной, и не сытой проходит девичья пора. Их половиночки зарыты в полях от Волги до Днепра. И вроде быть им здесь не место, и вроде верят в лучший час. Танцуют вечные невесты, друг друга пригласив на вальс. * * *
Война прошла лесоповалом по населенью деревень. Тылы? Кто был там? Кто остался кормить Россию каждый день? А вот он — тыл! Стоят живые, на плечи взяв крестьянский груз… Наверно, понял я впервые душою, что такое Русь! Она живет в труде и горе и в том, как пляшет молодежь. Нет, Русь не вырубишь под корень, ее со света не сживешь! Не запугать ее крестами, не задавить ее броней. Пусть ты падешь в бою, но встанут мальчишки эти за тобой. И автомат возьмут и в пламя пойдут, как мы идем сейчас. Пусть закричат в атаке: «Мама!» — с испуга только первый раз. А во второй — смолчат: мужчины свершить сумеют правый суд. И наше знамя до Берлина они победно донесут! * * *
Дымили густо самосадом в углу мальчишки-мужики… — Пойдем станцуем. Это надо! Нам быть гостями не с руки. Нам жизнь тянуть в одной упряжке, нам вместе строить и пахать… Долой шинель, долой фуражку, мы встали — начал шум стихать. …Нас только двое в клубном зале. Сыграй нам, мальчик, старый вальс… Бесцеремонными глазами девчонки изучали нас. Круг разошелся, дали место: танцуй, товарищ фронтовик. Ты в их глазах была невестой счастливой самой в этот миг. Поделиться с друзьями: