Чтение онлайн

Когда дверь в их комнату закрывается за сыном, Ребекка снова смотрит на меня.

— Я не буду лгать тебе, — признается она, качая головой, когда встает и стряхивает воображаемые крошки с платья. Ребекка жестом приглашает меня следовать за ней. — Твоя мать нездорова, сестра Кортни, — утверждает она мне на ходу.

Моя мать, кажется, усохла, лежа на маленькой раскладушке. Звук наших голосов выводит ее из оцепенения, и она медленно поворачивается в нашу сторону, но когда узнает нас, в ее глазах появляется только разочарование. Конечно. Она хотела, чтобы он посетил ее.

Я разрываюсь между гневом и грустью. Сколько раз ей придется дать пинка, прежде чем она сможет сломать это желание ползти обратно к нему? Даже у собаки больше здравого смысла. Даже собака в конце концов убежит или научится сопротивляться. Почему ты не можешь сделать то же самое, мама?

На прикроватной тумбочке стоит поднос с ужином. Он такой же полный, как и тот, который сестра Ребекка оставила почти нетронутым.

— Она ведь ничего не ела? — Мне не нужно смотреть на Ребекку, чтобы узнать ответ.

Я помогаю своей протестующей матери сесть. Она сопротивляется, пытаясь повернуться ко мне спиной, но уступает по настоянию Ребекки.

— Позови, если понадоблюсь, — говорит она, закрывая за собой дверь.

Я пододвигаю табурет и уговариваю маму поесть. Ложка за ложкой, суп исчезает, пока не остается половина содержимого в миске.

— Ох, мам, — вздыхаю я. — Где ты? — Когда заговариваю с ней, она поворачивает ко мне свое разбитое лицо, но ее глаза пусты, не сфокусированы, и я чувствую себя прозрачной. Она вообще знает, кто я?

Когда она слишком устает, чтобы есть, я беру ее за руки и помогаю встать. Она молча бредет в ванную и обратно, и я укладываю ее в постель.

— Почему мы здесь, мама? — Я знаю, что у нее нет для меня ответов, но мне все равно нужно спросить. — Зачем ты привела меня сюда? Почему ты не уйдешь отсюда? — Я отвожу от нее взгляд, стою, уставившись себе под ноги, и задаю последний вопрос горьким голосом: — Почему ты не даешь мне уйти?

— Потому что Он приказал, — шепот матери останавливает меня, и когда она протягивает ко мне руку, ее хватка на моем запястье сильна, подобно стальным кандалам. — Он пожелал, чтобы мы были здесь, и вот мы здесь.

— Это то, что ты хочешь? — Я разрываюсь между недоверием и злостью из-за ее ответа. — Для себя? Для меня?

— Не важно, чего я хочу, Кортни. Не имеет значения, чего мы хотим. Важно только то, что Он приказывает, — тихо шепчет мама. — Когда Он приказывает, это должно быть выполнено. Мы должны очистить себя от греха, от порока. Мы должны быть достойны Его.

— Но почему, мама? — Оторвав ее руку от своего запястья, ложу ее руку себе на бедро. Знаю, что она чувствует ушибы через поношенную юбку, и во внезапной вспышке ярости мне хочется, чтобы она почувствовала это непосредственно. — Почему ты не можешь просто позволить мне уйти? Ты сама сбежала, мама. Когда-то давно ты сбежала из такого места.

— Если овцы убегут, — утверждает она, — пастырь не сможет их защитить. — В ее голосе, в глазах есть намек на печаль. Это действительно так, или я только воображаю это? Я вижу это, потому что хочу, чтобы это было? — Стадо должно расти, — заканчивает она, повторяя то, что отец Эммануил сказал мне в своем кабинете.

— В этом все дело? — спрашиваю я, чувствуя тошнотворный ужас в животе. — Ты с ним заодно? Ты хочешь, чтобы я вышла замуж за Иеремию? — Я отшатываюсь от ее прикосновения. — Ты знаешь, что это будет значить для меня?

— Стадо должно расти, — повторяет она, и теперь это не мое воображение: в ее глазах действительно читается искренняя печаль, сожаление. — Он приказывает, и мы должны повиноваться. Только так мы можем спастись от наших грехов, от этого грешного мира. Я думала, что смогу жить там, думала, что смогу защитить тебя сама, но не смогла. Я слышу Его голос и должна повиноваться ему. — Мама моргает несколько раз и каждый раз медленнее, пока ее глаза просто не остаются закрытыми.

Я снова сажусь, оставаясь с ней, пока ее дыхание не переходит в ровный ритм сна. Старательно избегая синяков, я убираю седеющие волосы с ее лица. Как ты можешь выглядеть такой старой, когда тебе всего сорок? Моя мать кажется такой уязвимой, такой хрупкой, но ее хватка на моем запястье была сильнее, чем я могла ожидать.

Это самое откровенное, что она сказала об этом. Лекарства и истощение, должно быть, дали мне ключ, чтобы открыть ее, но все еще недостаточно, чтобы она говорила прямо. Или, может, их слишком много, чтобы это допустить? Каждый раз, когда спрашивала почему, она просто приходила в ярость. Вскоре я научилась избегать ее пощечин, и не прошло много времени, прежде чем научилась избегать этих неудобных вопросов. Даже я умница, подобно собаке, мама. Почему ты так не можешь? Что ты имела в виду? Что все это значило?

— До свидания, — прощаюсь я со спящей матерью. Я получила все ответы, которые могла получить сегодня. Я хочу рассказать ей о завтрашнем дне, о побеге с Шоном. Хочу рассказать ей все, но не делаю этого. Если она действительно спит, то это пустая трата моего времени. А если нет? Это означало бы катастрофу.

Покидая лазарет, я благодарю Ребекку, но не знаю, в каком направлении идти. Налево или направо? Поспать в моей разграбленной лачуге в последний раз или вернуться в спальню на последнюю ночь?

Дженни выскакивает из ниоткуда и прыгает мне на руки.

— Ты выглядишь грустной, — говорит она, обнимая меня за шею. — Думаю, тебя нужно крепко обнять на ночь.

Я обнимаю ее в ответ с фальшивой, безрадостной улыбкой на лице.

— Ой, но мне не грустно! Вовсе нет, — отвечаю я ей.

— И я не в настроении обниматься! Хочу щекотаться! — Когда говорю эти слова, я шевелю пальцами руки прямо над ее животом. Мне даже не нужно прикасаться к маленькой девочке, чтобы она визжала от смеха, размахивая грязными босыми ногами в воздухе. Я смеюсь вместе с ней, надеясь, что она не уловит нотку печали, потери, которую слышу. Я уже скучаю по ней.

Я провожаю ее до общежития. Я могу остаться там с ней. Там безопасно из-за многолюдия. Конечно, Иеремия или его отец оставят меня в покое, если я буду с другими девочками. Но мне нужно поговорить с Дэниелом.

— А теперь беги, милая, — отправляю я Дженни, поцеловав ее на ночь в лоб. — Если смогу, я зайду проведать тебя чуть позже.

Я быстро иду к переоборудованному садовому сараю. Меня бросает в дрожь при мысли о возвращении, но в то же время меня охватывает ликование: это последняя ночь, когда я назову эту жалкую лачугу домом. Поначалу это был не совсем дом, но все же убежище. Место, где мы с Дэниелом какое-то время чувствовали себя в безопасности.