Чтение онлайн

Заселение происходит быстро. Я ничего с собой не взяла. Ничего, кроме одежды, которая на мне, и я бы с радостью ее сожгла.

— Это кровать? — спрашиваю я, указывая на голую деревянную платформу в углу, слишком низкую для стола.

— Выглядит примерно так же удобно, как и то, к чему я привыкла.

— У меня в кузове есть надувной матрас и несколько спальных мешков. — Шон смеется. — Тебе будет удобно, поверь мне. Я мог бы высыпать на эту платформу целый мешок гороха, и ты бы ничего не почувствовала, принцесса.

Рядом с кроватью стоит тумбочка с книгой. Пока Шон заносит последние вещи из Блейзера, я заглядываю в книгу. Довольно неожиданно, это поэзия. Выбор стихов Киплинга, отредактированных и аннотированных Т. С. Элиотом. Она довольно старая, поношенная, с загнутыми уголками и на ней нацарапаны пометки. На обложке и по краям страниц красновато-коричневое пятно.

— Это твоего отца,— уточняет Шон, опуская свою ношу.

— Поэзия? Я не помню, чтобы мой отец был большим читателем, но когда он вытаскивал книгу, это был Том Клэнси или что-то в этом роде.

Шон слабо улыбается моему вопросу.

— Большинство людей, когда они думают о Редьярде Киплинге, вспоминают только "Книгу джунглей" и мультфильм, или, если бы они посещали курсы литературы в колледже, они могли бы прочитать некоторые из наиболее спорных вещей о колониализме, империализме и тому подобных вещах. Но он написал много стихов о войне, в частности о войне в Афганистане, и о солдатах. Многие военные читают его работы.

— Он никогда не говорил об этом. Я никогда не видел его ни с чем подобным.

— Он бы этого не сделал. Шон осторожно берет книгу из моих рук, держа ее благоговейно, как святыню.

— Для него это очень личное дело. Эти пятна? В тот день у него была с собой эта книга. В Фаллудже.

— Откуда ты знаешь?” — спрашиваю я. — Он говорил об этом с тобой?

— Нет, — отвечает Шон, качая головой.

— У меня есть предположения, но я не думаю, что ошибаюсь. У моего отца была такая же книга, он повсюду носил ее с собой, когда был на войне. После его смерти книга вернулась к нам вместе с его личными вещами после. Медики хотели уничтожить ее как биологическую опасность, но командир взвода отца знал, как это было важно для него, и он позаботился о том, чтобы она вернулась домой.

— Где она сейчас?

— В моей морской сумке. Шон кивает в сторону зеленой холщовой сумки, толстой овальной формы с плечевыми ремнями.

— Книга в довольно плохом состоянии. Пятна хуже, чем у твоего отца. Некоторые страницы почти не читаемы, и... я тоже добавила несколько пятен. Взгляд Шона где-то далеко, затуманенные каким-то воспоминанием о боли и крови, но он стряхивает это посмотрев на меня нежными глазами. Заботливые взгляд, так не похожий на жестокие шрамы, о которых у меня пока не хватает смелости спросить, или очевидные, ярко раскрашенные татуировки, которые обвивают его руки и плечи.

— Расскажи мне о моем отце? — тихо спрашиваю я. — Пожалуйста?

Шон рассказывает мне все, что знает о человеке, которым сегодня является мой отец. Как он переехал к матери Шона, даже женился на ней, и я так рада за них обоих. В отличие от моей матери, которая так одержима чистотой и грехом и большую часть времени проводила в воображаемом мире, созданном ею самой, мама Шона заботливая и приземленная женщина. Даже в глубокой скорби по своему погибшему мужу она была доброй ко мне.

Шон надул надувную кровать, и мы лежим бок о бок, пока я рассказываю ему о своей жизни в общине. Несмотря на то, что он пытается это скрыть, я вижу, как в нем закипает ярость. Его кулаки сжаты, а плечи напряжены, когда я рассказываю ему о побеге.

О том, как полиция штата нашла меня, шестнадцатилетнюю беглянку. Я никак не могу сказать правду о злоупотреблениях, которые я видела и перенесла, и возвращена прямо домой. Они сказали, что я говорила неправду.

Я рассказываю ему об избиении, синяках, которые полностью исчезли через несколько недель, и от них не осталось необратимых повреждений, и о неделе, которую я провела в ящике для покаяния.

После этого я замолкаю, не желая, возможно, не в силах рассказать больше; рассказать ему о моей второй побеге. Рука Шона на моем колене придает мне сил. Тепло и забота в его глазах придают мне смелости.

— В тот раз я передвигалась пешком, — начинаю я таким ровным и мертвым голосом, что кажется, будто он доносится из могилы.

— Я ушла из общины посреди ночи. Я уже не своем теле, когда рассказываю остальную часть истории, или, по крайней мере, ту ее часть, которую я могу заставить себя вспомнить.

Передвигалась пешком посреди ночи, бежала через лес к главной дороге. Стояла на обочине дороги, указывая большим пальцем каждой проезжающей машине и молясь, чтобы она остановилась, но проклинай Бога, когда остановился не тот грузовик. Рыдая, когда брат Лукас и Иеремия вылезли из него, связывая меня, чтобы отвезти обратно в лагерь.

На следующий день, когда отец Эммануил судил меня. Когда моя собственная мать умоляла о более суровом наказании, но в конце концов даже она побледнела от его окончательного решения.

Умом я понимаю, что произошло в тот солнечный день. Я знаю, что моя собственная мать помогала мне в этом. Я помню ужас в ее глазах, и как он превратился в праведный гнев, когда отец Эммануил коснулся ее плеча, и двигатель ожил. Я знаю, что что-то проехалось по моей ноге, чтобы сломать ее, но, к счастью, мой разум не позволяет мне взглянуть в лицо остальному. После этого остается только огромная туманно-серая область.

То немногое, что я могу вспомнить, достаточно плохое, и тяжелое, мучительные рыдания лишают меня голоса, но Шон сильными руками удерживает меня и возвращают на Землю.

— И это, — утверждает он голосом холодным и неумолимым, как лавина, катящаяся с холма, — то, как они преподали тебе урок?

— Да, — отвечаю я тоненьким голоском.

— Это привело по-сути домой, тебе не кажется? Это стандартная вещь, которую я говорю, горькая и циничная. Это ужасная шутка. Я знаю, что это ужасная шутка. Но я ничего не могу с собой поделать. Я хихикаю и ненавижу себя за это, но хихиканье становится диким, и я не могу остановиться.

Грудь Шона поднимается под моим лицом, когда он делает глубокий вдох, готовясь что-то сказать.

— Нет, — приказываю я, прерывая его, прежде чем он успевает заговорить.

— Нет, нет, нет. Не говори мне, что это нормально-смеяться над этим. Я все еще задыхаюсь от смеха над ужасной шуткой. Привело по-сути домой! Крепкий орешик!

— Но это так. Шон смотрит куда-то вдаль.

— Это нормально. Худшие вещи в жизни? С чем труднее всего жить? Это то, над чем мы должны смеяться. Если мы не сможем? Они съедят нас живьем. Уничтожат нас.