Чтение онлайн

После этого, что еще можно сказать?

Часы тикают. Я выжата полностью. Адреналин и эмоции совершенно истощили меня.

День сменяется сумерками, сумерки-ночью, и все это время я смотрю на его лицо, изучая каждую черточку. Запоминая это. Так много линий, которых раньше не было. Шрамы. Морщины. Интересно, постарела ли я так же сильно, но не могу этого видеть. Почему-то время всегда мягче с мужчинами, оно заставляет их выглядеть зрелыми.

Это был напряженный день, и, несмотря на все мои усилия бодрствовать и наслаждаться им еще немного, я чувствую, что погружаюсь в сон.

Я не борюсь с этим. Я знаю, что я в безопасности.

Шон присматривает за мной.

Ночь воскресенья 14 августа 2016 г.

Лежа в темной хижине, наблюдая, как угасает последние розовое сияния заката, я знаю, что не собираюсь долго бодрствовать. Мне это не нужно. Мне просто нужно не спать, пока Кортни не уснет. Это был долгий день для нее, напряженный, так что она уже скоро провалится в глубокий сон.

Меня не слишком беспокоит, что кто-нибудь из придурков общины найдет нас и выбьет дверь. У них не должно быть никаких оснований подозревать, что я в этом замешан. Они могут съездить и посмотреть дома в Портленде, но там не будет никаких следов Кортни, и даже если они поговорят с Биллом, он не поймет, что происходит. В любом случае, я сплю чутко и быстро просыпаюсь, чтобы справиться с любой угрозой, которая может проникнуть через дверь, и большая «Беретта» уже под рукой.

Позади меня, между мной и стеной, дыхание Кортни медленно входит в более глубокий ритм сна. Это хорошо. Скоро снова отправлюсь на ночное свидание с братьями и, если повезет, я не разбужу ее.

Тонкие стены хижины не фильтруют многие звуки природы. Сверчки стрекочут, а лягушки с Тилденского пруда сегодня особенно громкие. Деревья шепчутся друг с другом, потирая друг о друга листья и ветви. Вне сезона квакша испытывает свой голос, не обращая внимания на летучих мышей и сов, которые охотятся на слух. Где-то лает собака, пока я бреду по этой пустой улице в Садр-Сити, и ночное иракское солнце опаляет меня.

Дерьмо.

На этот раз я не буду их считать. Это бесполезно. Даже если они исчезнут, все равно вернутся как раз вовремя, чтобы их разорвало на куски.

— Ты умница, — одобряет Вялый. — Ты учишься.

Когда мы сворачиваем в переулок, я остаюсь. Парни выстраиваются позади меня. Я пойду первым. За мной Динь-Динь, потом Кефаль и Вялый. Мясо следует последним с ПИЛОЙ. Я не утруждаю себя надлежащими процедурами выравнивания, прочесывая справа налево, сохраняя при этом как можно больше прикрытия. Это называется «нарезать пирог». Я веду себя небрежно. Я понимаю, что из-за этого убивают, но был в этом переулке так много гребаных раз, что точно знаю, где угроза.

— Прикрой это, придурок. — Динь-Динь бьет меня по затылку, и моя панама не защищает от удара, как кевларовый шлем. Вялый с отвращением сплевывает.

— Парни, просто прикройте меня, хорошо? Я дам ей цель, которую она хочет. Вы, парни, сожгите ее на хрен. Постарайтесь, чтобы меня не убили, ладно? Оставайся здесь, где есть укрытие.

— К черту это. Почему бы и нет? Мы пробовали это во всех других случаях. Мясо совсем как философ, как и всегда.

Как только они укрылись как можно лучше, я отправляюсь в центр переулка. Приклад M4 плотно прижат к моему плечу, и, как всегда, у меня есть красная точка в центре грубой черной занавески. Мне в голову праздно приходит мысль, что я хотел бы иметь гранату. Ну что же. Может быть, в следующий раз я смогу подать заявку. Нет смысла. Это не будет иметь значения.

Занавес снова трепещет, и сквозь него просовывается дуло этого гребаного РПК. Я знаю, что когда нажму на курок, ничего не произойдет, но все равно это делаю. Старый советский пулемет рявкает, и я снова оказываюсь на земле с теми же двумя дырами в груди сквозь броню.

Мои братья больше не под прикрытием — они как всегда, лежат уничтоженные и истекают кровью. Та же половина головы Мяса отсутствует, разбрызганная по всему пыльному переулку.

— Давай, парень, — говорит Мясо и влажно кашляет. На его губах образуются пузырьки крови. — Ты же знаешь, что здесь никогда ничего не меняется. Ты не можешь изменить прошлое.

К черту. На этот раз я даже не потрудился дотянуться до ПИЛЫ. Просто позволь девушке-повстанцу с автоматом взять меня. Какое, черт возьми, это вообще имеет значение? Теперь она меняет цель, возвращается ко мне. Все мои братья мертвы, и я последнее живое существо в этой дыре.

Мои глаза закрыты от жестокого солнца, и я лежу на спине, ожидая, когда пули отправят меня в вечность. Это бесполезно, я ничего не могу изменить. Зачем еще пытаться? Когда пулемет стреляет, я напрягаюсь в ожидании ударов, которые... никогда не наступят. Я чувствую едкий запах кордита поверх крови и грязи в переулке, но теперь к нему примешивается слабый запах чего-то еще — лаванды, возможно, и полевых цветов.

Пули, которых я ожидаю, отлетают от меня. Спин-зииииип — это звук рикошета от брони. Какого черта? Здесь нет укрытия, которое могло бы остановить ББ, не говоря уже о пулях. Открыл глаза, свет вокруг меня изменился. Это больше не жёсткое освещение ночного солнца, оставляющее повсюду с острым краем тени. Это мягкий свет, просачивающийся сквозь полупрозрачные белоснежные… перья? Крылья? Наконец-то, стрельба прекратилась.

— Шон? — Это голос ангела. Должно быть. Крылья, защита. Что еще это может быть?

— Шон, ты в безопасности. Все в порядке. — Крылья втягиваются, складываются, но ее руки обнимают меня, и лицо ангела проясняется. Выгоревшие на солнце волосы, веснушки, ярко-голубые глаза, огромные от беспокойства. Она трясет меня. Какого хрена? Ты не должна трясти кого-то с ранами в груди. Что, если сломанные ребра пробьют легкое или, что еще хуже, сердце? — Шон, пожалуйста, проснись!

Ночное иракское солнце гаснет, и кровавый переулок снова исчезает в темноте хижины. Лающая собака испарилась, остались только сверчки и лягушки.

Однако ангел все еще здесь, все еще обнимает меня.

— Шон? Ты слышишь? Ты в порядке?

Черт.

— Да. Я в порядке. Мне очень жаль, Кортни. Я... я надеялся, что это не разбудит тебя. — Ненавижу покидать теплый комфорт моего спального мешка. И лишиться ее объятий. Но мне нужен свет. Я расстегиваю молнию на мешке и с сожалением освобождаюсь. Фонарь Коулмана и спички лежат у кровати, а пара нажатий и спичка дают актинический белый свет. Сидя на краю кровати, я слышу, как расстегивается молния на мешке Кортни, и матрас дрожит, когда она садится рядом со мной. Ее рука мягкая и теплая на моей.