Чтение онлайн

– Меня, кстати, Володей зовут.

– Ефим.
– Володино рукопожатие, на взгляд Береславского, было излишне крепким.
– Пошли смотреть жизнь?

– А не обоссышься?
– придирчиво оглядел журналиста Кунгуренко.

– Не должен, - подумав, ответил Ефим. Ответ, а главное, пауза перед ответом Кунгуренко понравились.

– Ладно, сработаемся.

И они пошли смотреть жизнь.

Береславский действительно увидел много необычного. Например, позвонив в квартиру, где жил недавно освобожденный малый, Кунгуренко повел себя не совсем так, как его коллеги из мосфильмовских детективов.

Заяц (так звали парня), увидев, кто к нему пришел, попытался сразу закрыть дверь. Но нет тут-то было! Опер врезал по ней ногой! А потом очень эффектно, с правой, заехал Зайцу по морде. Тот грохнулся прямо в узеньком квартирном коридорчике.

Ефим почувствовал себя крайне неловко. То, что он наблюдал, называлось предельно просто: полное беззаконие.

– Что ж так гостей встречаешь?
– улыбаясь, спросил Кунгуренко у поверженного.
– Или ты мне не рад?

– Рад, Владимир Степаныч. Очень рад, - выпучив глаза и приподнявшись на локте, ответил Заяц.

– Видишь, какая сволочь?
– обратился Кунгуренко к Ефиму.
– Ему по морде, а он очень рад. Разве с такими можно ходить в разведку?

Из комнаты на шум выбежала заспанная и непричесанная, но все равно очень красивая девчонка. Если Зайцу было лет двадцать пять, то ей вряд ли больше двадцати.

– Ой, что ж вы делаете, Владимир Степаныч?
– запричитала она.
– Лешик, Лешенька, - присев около Зайца, девушка обхватила его голову, закрывая от любых возможных превратностей судьбы.

– Так нельзя, - наконец решился Ефим.
– Его не за что бить. Ты же власть.

Глаза Кунгуренко стали бешеными.

– Выйдем, поговорим.
– Он дернул журналиста за рукав и потащил на лестничную клетку.
– Двери не закрывать!
– бросил на ходу обитателям.
– Мы с тобой одна команда?
– свистящим шепотом спросил он у Береславского.

– Нет, - тихо ответил Ефим, мысленно представляя, как и ему сейчас врежут.

Кунгуренко неожиданно успокоился и расхохотался:

– Ты, наверное, диссидент. Борец за права человека.
– Потом, помолчав, неожиданно для Береславского, продолжил: - Это, кстати, не худший случай. А Зайца ненавижу. Как взгляну на эту заячью морду, хочу задавить.

– Что он тебе такого сделал?

– Мне - ничего. К сожалению. Если бы мне сделал - больше бы никому не сделал.

– Так чего ты взъелся?

– Он шел по групповому изнасилованию. Он единственный совершеннолетний. С ним - три малолетки. Девчонку совсем измордовали. Сплошные разрывы. После танцев, прямо за Дворцом культуры, на снегу. Пацана ее избили сильно. А как суд - все твердят, что Заяц ее не трогал. Все трогали, а Заяц - нет. Даже пытался других отговорить. Но не послушали. Прямо орден надо давать.

– А девушка?

– Подтвердила.

– Так может...

– Не может!
– Опер с силой шарахнул кулаком по перилам.
– Он все устроил. Хитрая падаль! И девчонку запугал. А дядька его отмазывал.

– Крупная шишка?

– Не очень. Но из капитанов в старлеи перевел.

– За что?

– За зубы Заячьи. Я тогда прямо на суде сказал, что он у меня сядет. И подловил через полгода.

– На чем?

– Неинтересно. Интересно то, что эта сволочь по полсроку вышла. Так что я обязан контролировать условно-досрочников. По должности.

– Все равно, Володь, так далеко зайти можно. Ты за справедливость, а кто-то может ее по-другому понимать. Все равно закон нужен.

– Скучный ты, Ефим, - вздохнул опер.
– Ладно, пойдем с Зайцем пообщаемся.

Они вошли в прикрытую, незапертую дверь, застав на кухне трогательную картину. Заяц сидел на табуретке, прижав к губе мокрое полотенце (Ефим отметил, что губа даже не разбита: удар Кунгуренко рассчитал точно). А девушка обняла его, прижавшись губами к нерасчесанным зайцевым волосам.

– Заяц, поговорим?
– предложил опер.

– А у меня есть выбор?
– огрызнулся тот.

– Конечно. Ты же свободный гражданин. Можешь написать на меня жалобу. Или рассказать товарищу журналисту историю своей паскудной жизни.

– Зачем вы так, Владимир Степанович?
– заступилась за любимого девушка.

– Молчи, Ксюшка, - неожиданно беззлобно оборвал ее Кунгуренко.
– Пусть твой ублюдок сам вещает.

– А что говорить? Сижу дома, никого не трогаю. Вы через день заглядываете.

– Правильно, сука. Не могу чаще. Дел много. А то б каждый день заходил. Так мне твоя рожа интересна. Расскажи журналисту, откуда деньги на жизнь черпаешь?

– Я ничего незаконного не делаю.

– Опять верно. Он, Ефим, свою Ксюшку под любого подкладывает, у кого 25 рублей есть. Так, Заяц?

Заяц молчал.

– Я сама!
– вступилась девчонка.
– Он меня никогда не заставляет!

– Не дергайся, Ксюш, - остановил ее опер.
– За сутенерство этого урода не притянуть. Но я его все равно посажу. Нужно только выждать, пока он свою подлую натуру проявит. Слушай.
– Он с неожиданным интересом развернулся к Ксюше.
– А ты-то что в нем нашла? Ведь падаль! Всегда был падаль и будет падаль! Ни деловой, ни мужик, ни мент. Никто. Что ты в нем видишь, Ксюшка? Ты же не дура! И красивая такая.

– Я его люблю, - тихо ответила девушка.

Опер вздохнул и встал.

– Ладно, девочка. Ты его, конечно, еще разлюбишь. Но как бы поздно не было. И не ходи больше к "Березке". Увижу - привлеку.

Ефим бродил с Кунгуренко по подвалам, ресторанам и блатхатам еще недели две. Береславский увидел много интересного, но ничего - сверхъестественного. Кое о чем догадывался, кое-что видел раньше. Когда опер попытался попугать его предстоящим визитом к "крутым", он рассказал ему об одном из первых своих детских воспоминаний. Никому не рассказывал, а тут вот захотелось.

Главным визуальным центром у них была здоровенная "заточка": напильник, обработанный до почти полного исчезновения насечки, и острый, как бритва. А длинный, как обычный напильник.

Вот такая заточка торчала из спины Олежки, его старшего товарища, если так можно сказать про друзей четырех и двадцати лет. Но они и в самом деле дружили.

Олежка катал пацана на раме "взрослого" велосипеда и сделал ему автомат из доски. А Ефим хвастался своим другом в дитячьей компании, и все ему по-черному завидовали.