Чтение онлайн

Он уставился на это пятно, сжимая челюсти до хруста. Кто ты? Мысль билась, как пойманная муха. Кто эта стерва в костюме, которая посмела подобрать то, что принадлежит ему? Нет. Что… что он считал своим? Долг? Да. Но долг был к Аркашке. А к ней… К ней теперь был долг его, Демида. Долг за испуганные глаза. За то, что он, как последний быдлан, вломился в ее жизнь, как в незапертую квартиру.

Он отшвырнул фотографии. Они рассыпались по столу. Глупо. Слабость. Жалеть крысу, которая удрала из клетки. Надо было не играть в благородство, не давать ей времени. Надо было сразу…

“Придется тебе постараться, кукла”. Его собственные слова вернулись бумерангом, ударив по переносице. Идиот. Ты ей вынес приговор, а теперь сам же и ходишь, не находишь себе места. Сейчас он ненавидел себя за эти слова… жестокие, злые, беспощадные. Она сжалась тогда, как от удара.

Он встал, подошел к бару. Не пить. Просто чтобы занять руки. Взял в руки тяжелую хрустальную стопку. Поставил на место. В голове, против воли, всплыл образ: она не в этой комнате. Она в чужой квартире. Пьет чай. И, наверное, дрожит при каждом шорохе за дверью. Дрожит от мысли о нем. От одной этой мысли что-то едкое и горячее подкатило к горлу. Не желание. Не ярость. Стыд. Горячий, унизительный стыд, которого он не знал со времен первой отсидки, когда паханы заставляли его мыть полы в камере.

Ему было плевать, что о нем думают. Но чтобы его так боялись… Чтобы быть для кого-то не просто опасностью, а ночным кошмаром, монстром из-под кровати… Это оказалось нестерпимо. Потому что это делало его тем самым уродом, от которого когда-то сбежала его мать. Тем самым тираном, на которых он сам объявлял охоту.

Он резко повернулся к окну. Надо было найти. Надо было вернуть. Не для того, чтобы сломать. А чтобы… Что? Сказать “извини”? Рассмеялся бы сам, если б мог. Нет. Чтобы увидеть. Увидеть ее живой и невредимой. Убедиться, что с ней все в порядке. А потом… Потом решить, что делать с этим долгом, с этим проклятым ворованным общаком, который висел на ней, как камень на шее. Может, просто отпустить? Стервец Аркашка все равно в аду уже отбывает свое. Но отпустить — означало признать поражение. Перед людьми. Перед самим собой. Он не мог. Вот и весь его душевный трепет. Проклятый тупик. С одной стороны — железная необходимость вернуть свое, сохранить лицо. С другой — омерзительное, новое для него чувство, что лицо-то он уже потерял, стоило только этой девчонке посмотреть на него своими огромными серыми глазами.

Он ударил кулаком по подоконнику. Тупо, больно. Хорошо. Боль проясняет мысли. Сентименты — в сторону. Работать. Нельзя допустить, чтобы в ее кошмарах являлся он. Он не такой. И никогда таким не был и она должна это узнать. А деньги? А деньги?... Он их найдёт и сам. А она... она хотя бы перестанет смотреть на него, как на чудовище. Должна же быть какая-то цена у этого её взгляда?

Его взгляд упал на снимок с тюльпанами. Сломанные стебли. Выброшенная красота.

– Ладно, Поленька, – прошептал он в стекло, за которым сгущались сумерки. – Играем. Ты прячешься. Я ищу. Посмотрим, кто кого перехитрит. И кто из нас в итоге окажется в дураках.

Он уже не знал, к кому обращается — к ней, к призраку Аркашки или к самому себе. Но решение созрело, холодное и четкое: он найдет ее. А там будь что будет.

– Глеб? – Демид набрал номер племянника, – Поднимись ко мне. Да. Нужна твоя профессиональная помощь. Какая? – он усмехнулся, – Будем с тобой сайты всех больничек проверять… Не перебивай! – рявкнул он, – К черту их официальные каналы, мне нужны внутренние – те, которыми пользуются сотрудники. Жду.

– Марта, – сглотнула я ком в горле, – Можно я спрошу?

– Спрашивай. – кивнула она и опять отвернулась к окну.

– Почему вы со мной возитесь? Зачем вам все это? – я вздохнула, – Ведь вам было бы проще…

– Проще? – усмехнувшись, перебила она меня, – Ты слишком еще молода и не понимаешь, что проще. – она присела к столу напротив меня, – Видишь ли, Лина, я занимаюсь тем, что помогаю женщинам, попавшим в беду. Кого-то бил или унижал муж или отец… отчим, мать… Бывает, что это не только физическое воздействие, но бывает, что это не только физическое воздействие, но и давление, от которого невозможно спрятаться. Или так называемая “забота”, которая душит крепче удавки. – Марта говорила ровно, без пафоса, будто диктовала медицинское заключение. – У кого-то отняли детей. Кто-то оказался на улице после двадцати лет брака с одной сумкой.

Она взяла со стола свою чашку с остывшим кофе, посмотрела на темную жидкость.

– Я руководитель реабилитационного центра. – В уголке ее губ дрогнуло что-то вроде улыбки. – Мы не даем подаяния. Мы даем инструменты. Крышу над головой — да, но с условием, что ты начнешь работать, учиться или хотя бы ходить к психологу, чтобы перестать прыгать от каждого хлопка двери. Помогаем восстановить документы, найти работу, составить заявление в суд. Иногда — просто выслушать. Без осуждения и советов «вернись, он же любит».

Она замолчала, и в этой паузе было больше смысла, чем в словах.

– Видишь ли, Лина, проще было бы проехать мимо. Закрыть глаза. Сказать: “У каждого своя судьба”. Но тогда… – она медленно поставила чашку на стол, – тогда я должна была бы признать, что все, что я делаю каждый день, все эти папки с делами, суды, изматывающие разговоры — это просто работа. А это не работа. Это – противовес. Каждой сломанной душе, которую ко мне привозят, я могу противопоставить только одно: “Ты не одна. И ты не должна с этим жить”. Это единственный способ не сойти с ума от всего, что видишь.

Она посмотрела прямо на Полю, и в ее ледяных глазах вдруг мелькнуло что-то неуловимо живое. Усталое. Человеческое.

– А с тобой… с тобой было проще всего. Потому что в твоих глазах я увидела не просто страх. Я увидела ярость. А ярость – это уже не жертва. Это топливо. И его очень жалко тушить.

– Ярость? – повторила я, и слово прозвучало странно, будто я в первый раз его слышала. Во мне была дрожь, страх, отчаяние. А она увидела ярость? Я сжала кулаки под столом. Может быть, она была права. Может, там, в самой глубине, куда я сама боялась заглянуть, и жила черная, вязкая ярость. На отца, который втянул меня в это. На Демида. На весь мир.

Марта наблюдала за мной, будто читая эти мысли по дрожащим уголкам губ.

– Готова ли ты изменить свою жизнь, Лина? – спросила она прямо. – Не просто убежать. Не просто спрятаться. А изменить. Это больно. Это значит признать, что все, что было до этого – бедность, страх, эта ваша хрущевка, – это была не вся жизнь, а только ее начало, которое тебе не повезло получить. Тебе придется учиться заново. Доверять. Бороться. И, возможно, даже вернуться лицом к лицу со своим страхом, чтобы наконец перестать от него бегать. Готова?

Я не задумывалась ни на секунду. Внутри что-то щелкнуло, как замок. Я кивнула.

– Да. Готова.

Марта медленно кивнула в ответ, и я увидела в ее взгляде не одобрение, а скорее… уважение. Как будто я только что подписала тяжелый, но честный контракт.

– Хорошо, – сказала она просто. – Тогда начинаем завтра.

Наступила тишина. Отвага, которая на секунду меня переполнила, схлынула, оставив смущение. Я украдкой посмотрела на ту фотографию на стене. На счастливую Марту, которой больше не существовало.