Чтение онлайн

Хотя нет, на самом деле, кажется, все-таки Надя - и как ее угораздило? Или в самом деле Дефлоринский... Впрочем, может, она и не Надя: Толик уже крепко запутался в девичьих индивидуальностях, которые еще распонять надо - если только есть они вообще. Софья, стало быть, не девица. Гм, этого следовало ожидать, но ее хоть ни с кем тут не перепутаешь.

– Конечно, я отнюдь не настаиваю на скорейшем осуществлении моего плана. Мне вообще представляется прискорбным недоразумением, когда теоретик, едва измыслив нечто, пусть даже не лишенное изящества, тут же начинает проталкивать свою мысль в реальность с упорством, изящества лишенным напрочь. Мысли, как марочные вина, должны созреть.

– Почему же? Теоретик может обладать - и нередко обладает умом быстрым и блестящим; когда мысль оформилась, все проблемы для него уже решены. Если угодно, время для него - пусть даже в этом и только в этом случае движется быстрее, чем для прочих смертных. Теоретик полагает, что созрел ускоренно, ему не терпится и неймется. Да, между прочим, как это римляне ухитрились растянуть опимианские запасы аж до времен Марциала?

Значит, реплика втуне не пропала, и явно Сашкина это была реплика. Толик до такой степени уже ощущал себя читателем, а не участником, что едва ли даже не с удовольствием убедился, что его подозрения хоть отчасти оправдались.

– Кого?

– Марк Валерий Марциал, - услужливо разъяснил Сашка, - это был такой римский император из династии Флавиев.

– Да-да, припоминаю, - ответил Дефлоринский.

– Не исключено, конечно же, что наш теоретик просто-напросто не может прийти в себя от первобытного, в сущности, удивления: надо же, он сам придумал! Способен! Это, знаешь ли, у нас тут принято по любому поводу выдвигать максимальное количество максимально рискованных гипотез, а ведь даже на Земле...

Теперь на ней было что-то уж такое, в такой строчке, с такими заклепками, что уж даже не "Супер-райфл", где уж "Супер-райфлу"... И как ей удается, с удивлением подумал Толик, Дефлоринский хоть в другую комнату уходил...

– Что поделать, нет у нас еще той раскованности, которая достигается лишь глубокой убежденностью в том, что все жизненно важные проблемы могут быть более интересными и менее интересными, - но ни в кой мере не могут затронуть нашего благополучия. В этом надо убеждаться долго.

А.Гершкович наполнил стакан томатным соком и выпил.

– Пить-то мы будем?

– У-у, нечистая сила! Мало нам было Гомеостата!

Не исключено, конечно, что он как раз Гомеостатов заместитель, ибо свято место пусто не бывает, кстати о нечистой силе, он же дракон, драконы, демоны, гоблины и прочее. Драконы, дольмены, кромлехи, только вот причем тут нечистая сила, святая водица испортилась, воняет она, господа, да, бросим тело лорда в Лох-Несс и забудем о нем, по вере, как мечталось.

– Драконов не бывает, - рассердился Дефлоринский.

– Я, как честная рептилия, - сказал Дима - то ли брахиозавр, то ли батрахозавр.

– Молчи уж, человек-амфибия! Сиди и по мере способностей предавайся медитации.

– А также левитации, медиации и брахиации?
– уточнил Сашка.

– Не обижайте его, он же длинношее!
– обиделась Наденька.

– Я динозавр, - продолжал настаивать двинозавр Дима.

– Иди в болото, - приказала Софья, - и чтоб я тебя больше не видела.

Бранхиозавр Дима головастиком скользнул к санузлу. За ним вслед обиженно пробрахиировала то ли Настя, то ли Надя - утешать, что ли? Неужто все-таки Дефлоринский...

– То есть не совсем, - задумчиво молвила Вера.

– Поскольку же и покуда мы имеем основания полагать, что результаты теоретизирования могут быть не только более или менее интересными (а именно с такой точки зрения их только и может рассматривать нормальный наблюдатель, живущий в нормальном обществе), но и более или менее опасными, - поскольку прогноз, увы, имеет неприятное свойство вырождаться в пророчество, - Сашка вернулся к прерванной беседе.

– Ну да, - согласилась Софья, - пророчество не может быть интересным или неинтересным: оно бывает только истинным или ложным.

– И, главное, в любом случае опасным. Поскольку никто умышленно не полагает себя лжепророком, вполне естественно, что лица, не соблюдающие пророчества книги сей, изничтожаются первоначально теоретически, впоследствии же, при возможности, и на практике.

– Болтуны, - буркнул Дефлоринский.
– Любопытно, что с ними еще можно делать?

– Пророчества книги сей, - повторил Сашка и ухмыльнулся весьма флибустьерски.
– А ведь пророчество по самой сути своей жанр скорее устный, фольклорный, если угодно, так что налицо досадное недоразумение.

– Несомненно. Общеизвестно, что сравнительно недавно некий пророк, не обладающий, впрочем, ни одним из достоинств, приличествующих мыслителю, недвусмысленно постулировал примат слова устного.

– Не знаю, кто там был этот ваш пророк, - заметил Дефлоринский, нежно оглаживая автомат, - но говорил он дело: человеку свойственно говорить, а не писать.

– Говорится, будто говорил, будто бы говорить, - уныло забубнил смиренный инок.

Неужели и этот дефлоринский ляп впишется в сценарий?! Ведь и ляп-то крохотный: ну выразился человек малость коряво, ну и что?

– Не замечала. Человеку необразованному и говорить свойственно грубо и неизящно, ибо лишь постепенным совершенствованием и неустанным подражанием высоким образцам могут быть развиты великие искусства, включая искусство красноречия.

Да, сценарий предусмотрел решительно все.

– Здравствуйте, - сказала Людочка.
– Вот ты, оказывается, чем занят...

Разумеется, Толик испытал именно те чувства, какие должен испытывать человек, застигнутый супругою в обществе более чем подозрительном, однако же, как ни странно, чувства эти у него вышли как-то (да, пожалуй, лучше всего это обозначить matter-of-factly, решил Сашка), равно как и удивление, вполне законное удивление, потому что откуда бы Людочке, в самом деле, знать, по каким таким притонам он шляется. Явилась, подумал Толик, и ладно, в конце концов, и мне так спокойнее: знаю теперь, что не предается она пышношумным оргиям, а меня ищет. И ладно. Ладно ладно.

– Добрый день, - сказала Софья.

И, казалось бы, не мог Толик не заметить, что Людочка, хоть не было сказано решительно ничего, что могло бы смутить чистейшую из непорочных дев, ни с того ни с сего приобрела такой вид, словно ей странно, неуютно и, пожалуй, даже страшно. Она долго и глупо пялилась на Софью, а чего тут пялиться - сидит себе нечто в защитном, в сверкающих высоких сапогах и с мечом. Симпатичное, допустим, нечто, но Людочка-то не лесбиянка, это уж точно, подумал Толик.

– Ну да, ну да, - сказала Софья, - ну и что? Сашка, налей человеку.

– В самом деле, - оживился Дефлоринский, - рад приветствовать...

Людочка посмотрела на него так, что будь у Толика возможность (и желание) этот взгляд перехватить, он имел бы возможность (при желании) мучиться ревностью.

– Дорогой, - сказала Людочка, - как ты мог?!

В самом деле, ну и что? Который уж раз за день "ну и что?", способность человека удивляться приятным вещам поистине безгранична, впрочем, Людочке-то какой прок с этих приятных вещей, было бы что жизненно необходимое, о, тогда другое дело, стенка там шведская или где они модные, сапоги испанские, и хрен с ней, с Людочкой, сил моих нет второй день подряд на нее пялиться.