Чтение онлайн

И как-то странно стало Толику: то ли смутило его пролетарскую душу, что Дефлоринский не разбился, не ушибся, а вовсе, кажется, падения с балкона не заметил, то ли даже и обидно, что не валяется на виду изуродованное тело, хотя ведь, если здраво рассуждать, какое у Дефлоринского может быть тело? И откуда? Этого, впрочем, Толик, не будучи приучен с утра пораньше рассуждать здраво, даже не подумал.

– Ну вот, - сказала эта, - вот и он искать пошел. Найдет, как по-твоему?

– А хрена, - ответил Сашка.
– Где, спрашивается, Людочке быть в столь поздний час, кроме как по месту прописки? А прописка-то здесь!

Нет, пожалуй, все-таки это он не про меня, подумал Толик, пожалуй, это просто какой-то абстрактный толик, а вокруг вертится всякая такая абстрактно-абсурдная чепуха, этакая беззлобная, в сущности, перепутаница, в которой человеку ничего не стоит выйти из дому через балкон пятого этажа, притом даже и без штанов, да, а к чему мундир джинсового цвета? Ну да ладно, бог с ним.

Дела, подумал Толик, странные какие-то дела, значит, в самом деле что-то такое у них с Сашкой вчера странное получилось про адрес, но вчера-то как раз Сашкин адрес вышел, а Людочка... Толик вдруг с ужасом понял, что никак у него не получается вспомнить Людочкин адрес (и свой заодно, в конце концов, пусть только попробует, изменщица дефлоринская, я ж ее по судам затаскаю). Занятно, конечно, что затаскать он предполагал человека, которого не имел сейчас возможности хотя бы просто найти, - но что поделаешь, таковы уж поразительные особенности Толикова самосознания. И совсем было он за этими мыслями отвлекся от страшной проблемы, как вдруг нечаянно получилось у него сообразить, что ведь и Сашкиного адреса он тоже не помнит. То есть ни номера дома, ни номера квартиры, а про улицу он просто боялся и думать. И даже как он до Сашки добирался - даже и этого никак не мог вспомнить Толик: ну дома вокруг были, пятиэтажные, ну и что, остановка была... Точно, обрадовался Толик, тут же прямо из окна видно троллейбусы! Смутно надеясь, что это хоть что-нибудь прояснит и хоть чем-нибудь поможет, Толик вновь выглянул в окно. Остановки не было.

И проводов над улицей не было; тротуары были, проезжая часть была, пустая, разумеется, проезжая часть, так на то и раннее утро, - но ни малейшего намека не то, что в окрестностях существует какой бы то ни было общественный транспорт. Однако, подумал Толик, это что-то я совсем еще малость такой недопроспатый чего-то (замечательная в своем роде мысль, но Толик был воистину не в том состоянии, чтобы оценить ее великолепие). А еще менее был он способен хоть на минуту допустить существование мира без стандартно-штампованных пятиэтажек, без проводов над улицами и, страшно подумать, без троллейбусных остановок. Странный это был бы мир, странный и для Толика неуютный,

Что-то это уже малость переходит границы абстрактно-безобидной нелепицы и нескладухи, и бог с ним, с толиком, который, кажется, только на то и годен, чтоб торчать дурак дураком, - что-то уж больно круто он замахивается, ну некрасивые домишки, ну и что, жить-то надо, все бы ему убрать и на просторе тешиться рафинированной духовностью, тоже мне, интеллектуал хренов! и Толик, хоть иногда, бывало, стоя в ожидании автобуса, задумывался мечтательно о чем-то в этом духе, тем не менее отнюдь не был наклонен и, более того, не был способен принять эти мечтания хоть сколько-нибудь всерьез. Нет, решил Толик, рановато мне еще отсюда выбираться, и вообще хорошо бы где-нибудь пристроиться вздремнуть, вот только эта самка на кровати, как бы она не проснулась, хлопот ведь не оберешься... Толик отвернулся от окна.

И опять получилось с Толиком то, к чему он, здраво рассуждая, должен был за последнее время уже и привыкнуть: опять имел в комнате происходить некий разговор, опять оказался Толик совершенно не в состоянии уяснить, о чем именно говорили, и опять получилось у него, как давеча с Браун-Грантом: если непонятно, так лучше просто перевернуть страницу, вреда от этого не будет. Во всяком случае, таково было мнение Толика, однако он так никогда не узнал, да, впрочем, и не стремился узнать, какого мнения на сей счет придерживается сам Браун-Грант, Френсис Д.

Нет, ничего такого особенно заумного, ничего невнятно-непонятного на сей раз не говорилось, все такой уж совершенно обычный был разговор: ну встретились двое, ну, должно быть, давно не виделись, вот и беседуют, общих знакомых припоминают, все просто, все в порядке вещей. Правда, сугубо житейский этот разговор то и дело сворачивал куда-то,где Толик не смог бы его понять, даже если бы о Толиковых знакомых шла речь, ну да уж это ладно уж, к этому Толик отчасти даже и привык, пожалуй, и удивился бы, если б дело обстояло иначе. А, собственно, чего - разговор как разговор, кто-то что-то где-то кому-то, ну и ладно, Толик особенно и не вслушивался, почти помимо Толика шел разговор, ну и ладно, пожалуй, это его устраивало, потому что можно было пока хоть кофе попить, а что растворимый, так он никогда ничего не имел против растворимого кофе, другое дело, что не достать, особенно импортного, Людочка наш вообще не пьет, спасибо, папа у Людочки. Есть пока не хотелось, ну да Толик никогда и не имел привычки есть посреди ночи

Сдает Сашка, явно сдает, не только бессюжетно у него выходит, но и алогично притом, и уж до того эклектично, до того все подряд перемешано, что прямо диву даешься. Ну к чему все эти рассуждения о разговорах, что выше понимания толика (абстрактного толика, разумеется), а потом вдруг без какого бы то ни было перехода - ползучий бытовизм про кофе и папу Людочки (или она тоже абстрактная людочка?) Нет, чушь... (так он искреннейше полагал, забыв напрочь, что когда-то, не так даже и давно, прикупив поздно вечером бутылку "Саян", далеко за полночь длил пышношумное пиршество, и правильно, что забыл, ведь тогда он еще не был настоящим Толиком), и он почти блаженствовал, стрельнув у которой неимоверно длинную, какую-то металлически-синеватую сигарету, а разговор вокруг все шел, что-то там такое уже и на повышенных тонах, кажется, обсуждалось, что-то там им не понравилось, а Толику-то какое дело? Толику хотелось, раз уж не получилось выспаться как следует, спокойно посидеть, подумать и, может быть, даже вспомнить, что с ним имело произойти, точнее даже, пожалуй, ему хотелось разобраться, как бы это с Людочкой выкрутиться (из Людочки, то есть, не подумал Толик), - но Сашка вдруг встал, заторопил его, и оказалось, что которая уже давно собралась, давно уже стоит подле стола, широченные черные клеши, белая рубашка с неимоверно распахнутым воротом (о господи, подумал добродетельный Толик), через плечо огромная клеенчато-пластиковая сумища. Вставать Толику не хотелось, поэтому он что-то такое попытался произнести и даже, на взгляд Толика, не попытался, а именно четко и не без присущего ему красноречия сформулировал, но Толику не вняли.

– В самом деле, ну зачем в такую рань из дому выбираться?

– А что в такую рань дома делать? Притом утро замечательное...

– Хоть недалеко?

– Да нет, совсем рядом.

– И куда?

– Ты идешь или, может, тебе Людочку вызвать?

– Не вызвать, а разбудить!

Толик вздрогнул: Людочки только недоставало! Или, с приятной жутью в мыслях подумал он, это там в самом деле Людочка дрыхнет?

Кажется, все-таки не было у Сашки иной цели, кроме как поабсурдистее чего-нибудь сочинить, собственно, теперь можно не сомневаться, что на самом деле Людочка у него там и спала, на самом деле абстрактный толик оказался добродетельней некуда, что почему-то вызывает у Сашки блудливую ухмылку, в самом деле, почему?

– Ладно, - сказал Толик, - после Людочку. Пока пошли.

И они пошли, хотя Толик, как ни старался, не мог разобраться с окружившим его пространством. То есть пространство-то как раз было, возможно, вполне ничего, трехмерное, а вот координаты Толика в этом пространстве едва ли поддавались однозначному определению. Ведь никогда он такого не видывал, чтобы город, пусть даже в столь ранний утренний час, был до такой степени на себя непохож, что и в голову с трудом приходит задуматься об адресе, хотя, вот незадача какая, именно адрес Толику вдруг и вспомнился - Сашкин или свой, он по-прежнему не в состоянии был вычленить. Но улица была совсем уж на обычную московскую улицу непохожа, и вовсе никакого она не могла иметь отношения к давно покойному, сталинских времен погромщику, чье имя гордо носили сколько-то там погонных метров ночлежек. Как раз вовсе не видно было ночлежек, и Толик с ужасом понял, что Сашкино отделение, квартира то бишь, оказалась совершенно не по-людски расположена: не мог Толик вспомнить, чтобы спускались они с пятого этажа по лестнице, и подъезда знакомого словно никогда не существовало, и на двери не значилось, что побывали здесь Садист, Мусалини (странным образом Толик ни разу не предположил, что это мог быть вполне обычный Муса) и почему-то Бузгалттер.

Нет, не было нормальной улицы, даже и зеленых насаждений вроде бы не получалось, потому что когда всюду растут уж такие деревья, что за ними не видно ни домов, ни самой улицы - нет, это называется как-то иначе, это не насадили, оно само выросло. Впрочем, возможно, дело было всего-навсего в том, что уже много лет как Толик ни разу не позволил себе не то что выйти на улицу ранним утром, а хотя бы проснуться и выглянуть в окно? А иначе, кто знает, может быть, эти впечатления оказались бы для него менее устрашающими? Кто знает?

Они всё шли куда-то, и Толик едва поспевал, хотя ни Сашка, ни тем более которая (она двигалась впереди, и походка у нее была тоже какая-то странная) вовсе и не спешили, они-то как раз очень мило прогуливались, беседуя на сей раз о чем-то отвлеченном и не вызывающем особых эмоций. Так, по крайней мере, казалось Толику, потому что разговор шел, кажется, спокойно, не слышно было ни возмущения, ни даже особого волнения, а что непонятно, так к этому Толик давно уже притерпелся настолько, что и не обижался даже. Только вот куда это понадобилось так торопиться? Они шли, и темно-серые, словно бы мокрые тротуары странно то ли потрескивали, то ли посвистывали, а над ними какой-то чуть ли не металлической листвой громко шумели деревья (Толик даже взглянул вверх - нет, самые обычные листья), а еще откуда-то издалека доносилось уверенное, хозяйское гудение, совсем негромкое, но почему-то не вписывающееся в нормальный гул большого города, каким его помнил Толик.