Чтение онлайн

— Да что вы, я срезаю через пустырь и красные дома, там получается…

Она вдруг прикусила язык, явственно представив себе свой обычный маршрут в свете последних событий.

Пустырь, на котором расползлась вонючая стихийная помойка, не освещается ни единым фонарем. Потом начинается узкая улочка, идущая сквозь квартал «красных домов» — уродливых кирпичных пятиэтажек. Этот квартал — пустые черные глазницы не застекленных окон, фанерные временные двери, почти везде сорванные с петель, да самые разнообразные граффити, по большей части непристойные, с каждым годом все гуще покрывавшие стены. Дешевый красный кирпич нещадно крошился, внутри время от времени обваливались целые лестничные пролеты, однако и сносить всю эту красоту тоже никто не собирался.

Вот через этот зловещий квартал ей и предстоит пройти сегодня ночью… Нику затрясло.

Новый знакомый хмыкнул и неопределенно помахал в воздухе рукой.

— Пошли, провожу.

— Ой, что вы…

— Как тебя зовут?

— Вер… Ника. Вероника Волкова.

— Нам не страшен серый волк… Пошли, Ника Волк. Я — Вадим.

С этими словами он потянул ее за руку в сторону турникета, и тогда Ника разглядела у него на запястье странную цветную татуировку — дракон, сцепившийся в схватке с тигром. А ведь те парни испугались именно ее, подумала вдруг девушка. Стало быть, домой ее провожает отнюдь не спортсмен. О молодежных бандах, носящих свои особые знаки отличий в виде татуировок, в наши дни знает каждый…

Но с Вадимом было не страшно. Даже в заброшенном квартале.

Он остался у нее. Это произошло на удивление просто и естественно. Ночевал на диване, не раздеваясь, а Ника не спала всю ночь, прислушиваясь к его дыханию и пытаясь разобраться в нахлынувших на нее чувствах.

Такая странная, но все же первая влюбленность. Часть 3

На рассвете Вадим ушел, но вечером ждал ее у выхода из подземки, и все повторилось снова. Он прожил у нее месяц с лишним — хотя это и не назовешь словом «прожил». «Проночевал»?

Уходил на рассвете, встречал по вечерам, спал на диване. И ни разу, ни разу не сделал попытки оказаться в ее постели. А вот сама Ника к концу этого месяца уже с ума сходила. Неясное томление, охватившее девушку в первую ночь пребывания Вадима в ее квартирке, превратилось в совершенно осознанное плотское желание, и она потеряла покой. Сказать об этом Вадиму было немыслимо, а жить с этим — убийственно. В прямом, кстати, смысле: она почти перестала спать.

И однажды, по дороге домой, на пустыре, она не выдержала.

— Почему ты это делаешь, Вадик?

— Что именно?

— Встречаешь. Ночуешь. Уходишь.

— А что из этого тебя не устраивает?

— Не знаю. Просто не понимаю. Мы почти не разговариваем, ничего не знаем друг о друге, мы не… короче, мы в каких-то странных отношениях…

— Ты имеешь в виду, что мы не трахаемся?

— Ну… Нет, ты пойми меня правильно…

— Ты тоже меня пойми. Встречаю я тебя, потому что поздно. Ухожу рано, потому что дел много. А ночую… Видишь ли, Никусь, у меня сейчас не слишком хороший период в жизни. И у себя дома мне появляться не стоит. Конечно, я мог бы найти другую хату, но ты ведь, вроде бы, была не против, что я ночую на диване?

— Конечно, нет, но…

— А что касается другого…

Он неожиданно остановился, развернул ее к себе, обнял. Айрин замерла, не сводя глаз с этого хищного, медально четкого лица. Вадим осторожно провел пальцем по ее щеке.

— Я бы мог перебраться с дивана к тебе в постель. Но это была бы совсем другая история. У нас с тобой появились бы обязательства, которые, как мне сдается, сейчас никому из нас не нужны. Кроме того, я не хочу навязываться.

— То есть… девушка должна просить у тебя первой? Это не вполне прилично.

— Я тоже не вполне приличный малый. А просить никогда никого ни о чем не надо. Надо только твердо знать, чего хочешь сам.

Они дошли до дома в полном молчании, поднялись на пятый этаж, вошли в крошечную темную прихожую, и когда Вадим потянулся к выключателю, Ника перехватила его руку и спокойно произнесла в темноте:

— Я знаю, чего хочу. Только я ничего не умею. Я доверяю тебе. Если ты тоже этого хочешь, то давай сделаем это.

И была ночь, были желтые блики фонарей на стене, дальние и страстные вопли котов на крышах, грохот первых мусоровозов, смятые простыни, непривычное смятение, жар в крови, маленькая боль, совсем немного смущения и очень много любви.

Не той, о которой слагают песни. Не той, от которой страдают при полной луне. Самой обычной, земной, плотской, со всеми ее неловкостями и попытками привыкнуть друг к другу, с осторожными прикосновениями и уверенными движениями, с прерывистым дыханием и неожиданными открытиями, с влажной от пота кожей и торопливыми поцелуями…

Вадик был свит из мускулов и мышц. Худощавое сильное тело было гибким и горячим, движения резкими и порывистыми. А еще он был внимателен и тактичен. Вряд ли он занял бы первое место на конкурсе лучших любовников — хотя с чем ей было сравнивать?! — но он постарался не причинить ей боли и не смутить ее.

Все дело было в том, что она ему доверяла. Именно поэтому все и получилось так… хорошо. Не отлично, не бурно, не сногсшибательно — просто очень хорошо и правильно.

Утром он впервые поцеловал ее на прощание. И ушел. А после работы у метро ее встретила полиция.

К ней у них никаких претензий не было, только одна просьба: опознать, если получится, одного молодого человека, погибшего в перестрелке на пустыре в этом районе. Молодежные группировки делили территорию, а парня видели в том доме, где проживает Ника. И все ниточки привели к ней.

Странно, но она и думать не думала ни о чем таком, когда входила в здание морга. Покойников она в принципе не боялась, а если это кто-то из соседей…

Когда выкатили каталку, накрытую белой простыней, Ника окаменела. Потому что сбоку свешивалась рука. Мускулистое, хотя и тонкое запястье украшала цветная татуировка: дракон сцепился в схватке с тигром…

Она шагнула вперед, села на корточки, взяла руку Вадима, стала ее гладить и вполголоса рассказывать ему что-то такое, что на самом деле надо было рассказать с самого начала или уж по крайней мере сегодня ночью, но никак не здесь, в холодном помещении морга…

Потом она поцеловала его руку, встала и направилась к выходу. Ошеломленный полицейский окликнул девушку:

— Девушка, но ведь…

— О, простите. Это Вадим. Фамилии я не знаю. Мы были знакомы месяц. Он спас меня от хулиганов в поезде, а потом жил в моей квартире.

— Но ведь вы даже не поднимали простыню!

Она пожала плечами и вернулась.

Лучше бы она этого не делала. Потому что Вадима убили выстрелом в голову.

Она не упала в обморок, не расплакалась и отказалась от предложения полицейских подвезти ее домой. Но с квартиры съехала в тот же вечер. Нельзя было ночевать в пустой комнате, на той самой кровати, где простыни еще пахли им, живым, стремительным, хищным, гибким Вадимом, зная при этом, что сам он лежит в холодильнике морга и больше никогда не встретит ее у выхода из подземки и не посмотрит на нее своим пронзительным ястребиным взглядом…