Чтение онлайн

Король подписал бумаги два дня назад, после окончания всех событий, связанных с первым советником. Завтра состоится суд, на котором будут представлять доказательства причастности Самааха к хищению продовольствия. Суд будет закрытый, но объявят приговор и приведут его в действие прилюдно, чтобы люди видели, что виновный в их бедах понесет наказание. Амааль не знает, сумеет ли Рахман доказать вину советнику в организации восстания и попытке свержения короля. Если да - Самааха казнят. Если нет - будет шанс доказать его невиновность. Рахман сейчас носом землю роет, чтобы первый советник не выкрутился, не вышел сухим из воды. Амааль его понимает: сам пострадал от действий Самааха, но не может не думать о том, что ждет первого советника. Один момент корит себя за то, что не заметил, отступился, подвел, другой - понимал, что поступает правильно. Это противоречие раздирало министра на части. В глубине души медленно нарастала злость: на себя, на жадность советника, на весь мир. Злость подстегивалась отчаянием: что бы ни произошло за последние несколько месяцев, это, к ужасу Амааля, не умалило его уважения к бывшему наставнику. К отчаянию примешивалась тихая тоска: каков бы ни был исход суда, больше ничего не будет по-старому. Прежний мир рухнул, опоры под ногами нет, и твердого плеча для поддержки тоже. Тихо хмыкнул. Кто теперь поможет пережить бурю, которую сам же и поднял?

Завтра все решится. Амааль ловит себя на том, что желает Рахману провалиться. Изучив, однако, его характер, понимает, что тот вцепится в горло советника мертвой хваткой и не отпустит, пока не утихнут последние конвульсии. В это мгновение он ненавидит Рахмана.

Тяжело поднимается. Обожженная спина дает о себе знать. На несколько минут физическая боль отвлекает министра от душевных терзаний, и он этому рад.

Между тем солнце садится. Амааль наблюдает за тем, как бледный диск скрывается за горизонтом. Когда его остается на виду совсем чуть-чуть, он вскакивает, быстрым шагом, почти бегом, несется в конюшни. Ему запрягают карету. Скакать на лошади в его нынешнем состоянии не вариант. Он ныряет в темное нутро, втаскивает за собой одеяние, хлопает дверцей, кричит кучеру. Колет в груди.

В дороге он приводит себя в порядок. Поправляет одежду, надевает на лицо непроницаемую маску спокойствия, выметает из головы все ненужные мысли, запирает чувства под замок. Пора вспомнить об утерянном достоинстве. Помнится, когда-то он спрашивал наставника, что это такое. Самаах тогда ответил: "Когда уважаешь сам себя". Да, Самаах умеет красиво говорить.

Карета прогрохотала по булыжной мостовой. От тряски Амааль скривился: боль в спине вспыхнула с новой силой. Не следовало урезать финансы городу три лета назад. Пожалел средства, отложил на нужды. Впрочем, в нужный момент они принесли какую-никакую пользу, значит, сейчас министр терпит боль не зря.

Амааль может воспроизвести дорогу с закрытыми глазами. Вот поворот направо, карета тянется вверх. Значит, они свернули у министерства торговли, где единоличным властителем остался дерганый Карояк. Несколько минут будут подниматься вверх и прямо, тело министра подалось два раза вправо, затем влево. Сколько раз говорил кучеру объезжать эти колдобины, но тот словно нарочно правит по ним. По крыше кареты что-то легонько стукнуло, проскребся мягкий шелест. Это кипарис, высаженный во дворе хибарки. Амааля всегда поражал подобный контраст: латаная хижина, которую может снести первый порыв ветра, и огромное дерево с раскидистыми ветвями, прикрывающее его своей кроной, проклюнувшееся из земли, не дающей ничего плодороднее плюща. Вверх-вниз. Амааля корежит. Он едва сдерживается, чтобы не сдернуть кучера с козел и не подхлестнуть лошадей самому. Его охватывает нетерпение. Солнце уже село, пробил комендантский час, а они все еще плетутся по центральной улице, и до конечной цели еще полпути. С одной стороны, это его раздражает, с другой - радует. Он и боится, и жаждет предстоящей встречи. В какой-то момент страх берет вверх, и он едва сдерживает себя, чтобы не дать приказ развернуться. Два раза их останавливал патруль: после пожара меры контроля ужесточились. В первый раз все обошлось, его узнали, во второй раз пришлось помахать своей формой. Странно, но именно это препятствие и убедило Амааля в правильности своего решения. Теперь он был настроен твердо.

Дом Самааха окружен. Приняв во внимание занимаемый им статус и заслуги перед Риссеном, Его Величество до суда заключил первого советника под домашний арест. Дал возможность попрощаться с родными и близкими, надо полагать. Мимоходом Амааль подумал о Рагоне: потрудился ли кто-нибудь поставить его в известность о том, что произошло с отцом? А если нет, хватит ли у Амааля смелости сделать это самому?

Министра не желают пропускать. Суд состоится утром следующего дня, а до того времени велено никого к первому советнику не подпускать. Доводы не помогают. Его узнают, но разрешения на допуск нет. Тогда Амааль идет на крайние меры - ссылается на Рахмана. Начальник охраны выглядит обескураженным: не похоже, чтобы министр лгал, но и от Рахмана прямых указаний не поступало. Амааль пользуется заминкой, прокладывает путь через кольцо вооруженных людей во двор. Обман, конечно, раскроется, но теперь это не важно.

Самаах не выказывает удивления. Его спокойствие и непоколебимость - словно и не через несколько часов решится его судьба - поражают Амааля. Хозяин отводит гостю лучшее место, вежливо и обыденно просит слугу принести вина. Тот бесшумно исчезает, оставляя их вдвоем.

– Я рад тебя видеть, Амааль, хотя не стоило сюда приходить. Тебе это может выйти боком.

– Продолжаете заботиться обо мне даже сейчас? После того, что я вам сделал? Как вы можете быть так спокойны?

– Спокойствие приходит с годами, друг мой, равно как и мудрость. Я не вижу причин, почему не должен заботиться о тебе сейчас. Ты не должен корить себя за то, что сделал, ты поступил правильно.

Амааль не верит своим ушам. Он уставился на наставника во все глаза, но не увидел ровным счетом ничего, что противоречило бы сказанному. Советник говорил искренне, и искренне улыбался.

– В отличие от вас, господин советник, у меня нет убежденности, что я поступил правильно. Я чувствую себя предателем. Голос разума говорит мне, что мой выбор - единственно верный, что вы оступились и отреклись и от меня, и от выбора, сделанного вашими предками, и от короля, которому приносили присягу; но голос сердца твердит, что я совершил огромную ошибку, искупить которую мне будет не дано.

– Твои слова и ранят мое сердце, и ласкают. Я зародил сомненья в твоей душе - прости. То было не стремление облечь тебя на мучения, но результат сомнений в моей собственной душе. Но если я сумел выбрать их двух троп, то ты так и остался на распутье.

– Ошибаетесь, господин советник. У моей дороги не было развилки, она шла прямо, никуда не сворачивая. Лишь раз мелькнула тень - и та пропала.

– Ты противоречишь сам себе.

– Я знаю, - сознался министр.

Принесли вино. Самаах разлил напиток по бокалам, подал министру. Амааль глотнул - и не почувствовал вкуса. Самаах смаковал каждый глоток.

– Лучшее вино, что я когда-либо пробовал, - сказал он.
– Нескоро его можно будет приобрести в Риссене. Тебе предстоит много работы, чтобы вытащить страну из руин.

– Я сделаю все, что в моих силах для того, чтобы исправить то, что вы натворили.

– Кажется, даже тебе это обвинение не доставляет удовольствия. Так отчего же ты терзаешь себя, повторяя его вновь и вновь?

– Потому что я зол. И бессилен. Я пытался понять ваши мотивы - и не мог. Я делал все, чтобы помешать вашим планам, и вот когда добился своего, понимаю - не этого хотел. Но, глядя на вас, вижу - не этого хотели и вы. Вы ведь не ожидали, что все зайдет так далеко? Что начнутся пожары, разбои, убийства? Вы рассчитывали провернуть все быстро. Но отчего не остановились, когда почувствовали, что теряете контроль над движением? Что оно вам больше не подчинено? Что живет своей жизнью? Почему не прекратили его, не задавили в зародыше? Почему дали так разрастись?

– Потому что оно не было моим.

– Что вы имеете в виду?

– Я зародил в нем жизнь, но и только. Чем больше я оглядываюсь назад, тем больше понимаю, что с самого начала оно не было моим.

Самаах откинулся назад, на лице его промелькнула удивленная досада, вызванная признанием - и осознанием. Амааль ждал продолжения, но советник погрузился в себя, копался в собственных ощущениях. Затем морщинистое лицо разгладилось - и вновь воцарилась безмятежность. Министр догадался, что сейчас советник разрешил для себя какую-то очень важную загадку, сделал открытие.

– Господин Самаах?

– Кажется, меня провели, - рассмеялся советник.

– О чем вы говорите?

– Я торил себе лестницу ввысь, рассчитывая полакомиться плодами, и не замечая, что все это время меня направляли. Должно быть, я был совершенно ослеплен алчностью, раз не заметил, как меня дергают за ниточки.

– Вами манипулировали? Но как это возможно? Мне докладывали почти о каждом вашем шаге, но не было и слова о том, что за вашими действиями стоит кто-то другой.

– Так же, как и мне, мой друг. Но если моя догадка верна - а она верна, - значит, манипулировали и тобой. Нас обоих обвели вокруг пальца - что учителя, что ученика. Непростительная ошибка.