Чтение онлайн

— Не смешно! Не потому, что с бородой, нет! Человек ослеп, а вы — смеетесь над его бедой!

— Ну, приехали, что называется! Это не реальность, а выдумка, так о какой беде идет речь? Писатели в своих трагедиях убивают персонажей десятками, чего же вы их читаете, того же Гамлета, — попробовал отшутиться врач, но встретил ехидный отпор и начал оправдываться, — что вы, я с Шекспиром себя не сравниваю. Согласен, неудачный анекдот… Но медики, в силу своей профессии — циники. И вообще, это дело вкуса. Знаете, Лена, у каждого человека с годами наступает профессиональная деформация. У кого психики, у кого скелета. Вы, небось, читали, что самые веселые люди, это гробовщики, читали ведь?

— Ну, читала! — С вызовом ответила девушка.

— Так не верьте. Самые веселые, это судебно-медицинские эксперты. Они точно знают, что человек состоит из трупа, — врач заметил, как поморщилась Лена, исправился, — назовем его биороботом, и души. Чаще всего им приходится иметь дело с биороботом или его останками, поэтому к душе относятся с большим пиететом, ублажают собственную и берегут чужую.

— И к чему вы мне это рассказываете?

— Да я о профессиональной деформации. Я насмотрелся на чужую боль, и перестал тратить нервы на пустую жалость. Многим это кажется жестокостью, поскольку я причиняю страдание, чтобы избавить от большего страдания…

— И получаете удовольствие от этого!

— Я не садист, и не получаю удовольствие. Ладно, давайте о другом. Мой коллега, судмедэксперт, никогда и никого не осуждает за поступки. Для него люди равны, пока живые. Он не делит людей на плохих и хороших. У него такая теория — любая душа приходит сверху в этот мир, с конкретным заданием. И когда она выполняет свой долг, то человеческие критерии добра и зла для нее не имеют значения…

— По-вашему получается, что цель оправдывает средства?

— Отнюдь! Да при чем здесь иезуитский лозунг? Речь о том, что человеческие критерии слишком зыбки и субъективны. Вот, например, вы увидите, как мужчина хлестнул женщину по щеке. Что подумаете о мужчине? А вот и не подонок! Он прихлопнул комара на ее щеке, и женщина ему благодарна…

— Александр Матвеевич, это все демагогия. Зло и добро, понятия, выработанные в социуме за тысячи лет существования цивилизации, и не вам их отменять!

— Я и не собираюсь отменять. Вы меня в философские дебри завели, где я не специалист… — Врач посмотрел на Лену и улыбнулся. — Но точно знаю, что нет абсолютных истин… Да, вы правы, добро и зло — одинаково для всех людей. Но я ничего не запутываю…. Кроме черного и белого, есть масса полутонов, даже если не хотите их видеть…

— Серых полутонов! Конечно, это удобное оправдание беспринципности!

— Лена, не следует судить сгоряча, — мягко возразил врач. — Трудно понять что-либо, не владея всей информацией. Я где-то встретил притчу о мудрецах и рыбках. Один говорит — смотри, как весело рыбкам. Второй — откуда ты, не будучи рыбкой, знаешь, что им весело? Первый — откуда ты, не будучи мною, знаешь, что я не знаю, что им весело?

Арнольд хмыкнул, Валентин одобрительно показал большой палец. Парни молчали, прислушиваясь к спору, но не участвуя. Дик тоже помалкивал, теребя Валентина за рукав, когда тот запаздывал с переводом. Матвеич подумал, что непринужденная беседа вдруг стала подозрительно похожей на напряженную дискуссию.

— Опять многослойная демагогия! — отмахнулась девушка.

— Нет, это уже мировоззрение. Многовариантность истины… Все в мире относительно. Люди — плохие и хорошие одновременно, неоднозначные. Поступки зависят от обстоятельств, есть право на ошибку. Поэтому следует сомневаться в существовании абсолютной истины, — врач потер подбородок, поросший рыжей щетиной, усмехнулся: — Я не люблю героизм и с подозрением отношусь к подвижникам. Их уверенность в правоте, радикализм при убеждении оппонентов, вплоть до физического устранения… Страшно. Они смертельно опасны, что большевики у нас, что Пол Пот у кхмеров…

— Да что вы говорите? — С иронией улыбнулась Лена. — А я вот считаю, что только героические личности движут историю. Они не щадят себя, приносят себя в жертву…

— Это естественно, в вашем возрасте мечтать о беспорочном герое…

— Ну, не о сереньком обывателе же! — возмутилась девушка.

— Я на героя не тяну, живу по принципу — делай, что должен, и будь, что будет… Да, возможно, он скучный и пошлый, но уж какой есть, — закрыл тему Матвеич, неприятно задетый упреком.

Досадуя, что не удержался, перевел разговор на себя, представившись обывателем, врач все же отметил, как красива гневная девушка. Даже сердце защемило, так захотелось, чтобы с такой же страстью она говорила о нем, а не о неведомом герое. Давно забытое за ненадобностью атавистическое мужское желание: заявить свои права на самку, взять под защиту, объявить своей собственностью — полыхнуло в нем.

И сразу все стало ясным и простым. Дурень! Это не спор на заданную тему! Анекдот послужил поводом, и только. Издерганная девушка просто сорвалась, выплеснув эмоции. Не колотить же ей кулаками в стену? А он, как теленок на веревке, послушно бежал за ней, позволяя стегать словами.

С другой стороны — ей, наверняка, стало легче после перепалки, и она должна чувствовать неловкость за свою запальчивость. Надо снять эту неловкость, озвучить свое понимание причин спора. Лена будет благодарна… Эмоциональный маятник качнется в другую сторону, и он, Александр Матвеевич, покажется хорошим человеком.

Придя к такому выводу, врач повернулся к ней, и сказал:

— Вы не воспринимайте этот бредовый спор всерьез, это лишь выпуск перегретого пара. Договорились?

— Я хотела сказать то же самое. Только подумала, а вы — сказали. Странно…

— Не странно. У нас размерность мышления похожая, — возликовал врач, видя искренность собеседницы.

Они замолчали, еще раз переглянулись, и улыбнулись друг другу. Приятно, когда понимание с симпатичным тебе человеком наступает без слов.

Возникла тишина, в которой шелест дождя по крыше начал приятно убаюкивать. Врач откинулся назад, прислонился в стене. Сытость и усталость одолевали, заставляя отложить на потом смену мокрых носков, все равно костра нет, просушить негде. Слегка подташнивало, но в меру, видимо, последствия сотрясения начали второй виток, уже на более высоком уровне. Веки опустились. Рядом шевельнулась Лена, поудобнее умостилась, затихла. Шумно и трудно дышал начальник экспедиции. Характерно зашуршала пачка сигарет, Арнольд попросил у Валентина огоньку. Щелкнула зажигалка. Запах сигаретного дымка поплыл по комнате.

От грохота все вздрогнули. Что-то большое и деревянное шумно рассыпалось на пол в молельном зале. Донесся мягкий топот нескольких ног. Арнольд, сидящий в проходе, успел вскочить и выстрелить. В следующее мгновение отступил в сторону, передергивая затвор. В проем алтарного придела ворвались существа, стремительные и плохо различимые во мраке.

Лена увидела, как мелькнула лохматая тень, и на встающего Дика набросился зверь. Крупные зубы сверкнули у самого горла, но Арнольд успел среагировать, и без замаха подбил прикладом оскаленную пасть вверх. Зубы клацнули впустую. Лена тихонько вскрикнула от ужаса. Зверь, похожий на огромную росомаху, повернулся к десантнику, оттолкнулся от Дика — американец врезался затылком в стену. Арнольд перехватил передние лапы, и повалился на спину, ногами перебрасывая хищника через себя. Никто, кроме них, не двигался. Слишком быстро мирная обстановка стала схваткой. Карабин глухо лязгнул рядом с Валентином.

Девушке казалось, что она видит фильм ужасов, так медленно тянулись мгновения, во время которых события набирали темп. Второй темный силуэт взвился высоко, в прыжке перемахнул падающего за Арнольдом первого зверя. Метнулся вглубь, сбил стопку церковных книг, опрокинул Валентина навзничь мощным ударом в грудь. Следующим движением когтистая лапа чиркнула по шее и разорвала беззащитное горло.

Матвеич и Лена едва успели вскочить в своем углу. Им все еще казалось, что время растянулось в одно бесконечное мгновение. Врач поймал взглядом быструю человеческую фигуру, убившую молодого парня одним движением, когда керосиновая лампа повалилась набок, разбрасывая осколки стекла. Фитиль вспыхнул ярче, горящие капли стали растекаться по доскам. В этом мятущемся, широком пламени, кровь выглядела дегтярным ручейком, пробивающимся через прижатые к горлу руки Валентина, откуда кашель выплескивал обильные брызги.