Чтение онлайн

Уж чем только ни исхитрялась судьба садануть по облысевшему темени: и ключом, и пыльным мешком, и тяжелым тупым предметом — он все равно вставал, отряхивался, и возвращался в наш обомлевший дворик, с неизменной ухмылкой на обветшалой физиономии.

Судьба ужасалась, затихала на время, но потом опять брала его в оборот, словно устыдившись собственного бессилия. И снова отступала!

Получив очередную передышку после принятия нового УК, Голливуд устроился швейцаром в наикрутейшее московское казино, и завел знакомства в самых высоких сферах — любой вопрос мог решить.

Он и раньше пользовался авторитетом, этот странный, живущий вне времени и вопреки медицине тип, но когда дирекция справила ему бархатную, шитую золотом ливрею, народы пошли на поклон косяками. И немудрено, поскольку на фоне роскошных дядижориных аксельбантов блекли самые размалиновые клубные пиджаки.

Когда я появился, он лежал на продавленной раскладушке и что-то писал в шикарном министерском блокноте, сосредоточенно мусоля огрызок карандаша.

— Дядь Жор, — заскулил я с порога.

— А, Химик! Обожди, ща главку добью… — не поднимая глаз, буркнул он.

— Сереженька, — увлекла меня на кухню его наперсница и ангел-хранитель, Татьяна Алексеевна, — пойдемте, милый, я вас чайком угощу.

— Да я на минутку, по делу…

— Ничего-ничего, Сереженька, успеется, а я вас вареньицем вишневым побалую. Любите вишневое вареньице?

— Вишневое кто не любит? Не бывает такого человека!

— Вот и славно. А Георгий Петрович мемуары пишет, — полушепотом сообщила она, усаживая меня на колченогий стульчик.

— Неужели! — вежливо восхитился я.

На самом деле Голливуд начал писать мемуары лет десять назад, и об этом факте все были прекрасно осведомлены.

— Да, Сережа, сейчас как раз самое главное, — наливая кипяток из раритетного самовара в начищенную солдатскую кружку, она заговорила со значением, — сейчас самая кульминация, бунт в колонии строгого режима. Представляете, их усмиряли танками…

Татьяна Алексеевна была вдовой легендарного советского летчика, сгинувшего без следа в сталинских лагерях. По ней сохли все окрестные донжуаны, но, как гласит легенда, красавица блюла себя, и от ее раннего вдовства воздыхателям ничего не обломилось. Дядя Жора, после последней отсидки, поселился у нее на правах кухонного мужика, да так и остался на веки вечные.

Впрочем, никто не верил, что ему было позволено спать где-то, кроме раскладушки.

— Представляете, Сережа, танки против безоружных людей! — сухим кулачком она смахнула набежавшую слезинку. — А ведь там было много невиновных…

— Что же удивительного? Танк специально сконструирован для борьбы с безоружными и невиновными, а против вооруженных и виноватых он абсолютно неэффективен.

— Лексевна, что за дела?! — появился в дверях дядя Жора. — Что за беспредел творит этот, в натуре, Химик?!

— Что вы, что вы, Георгий Петрович! — заволновалась та, — Наоборот, Сереженька меня успокаивает. Я рассказывала ему про бунт, а он меня успокаивал…

Голливуд сменил гнев на милость:

— Ты не поверишь, Химик, че там в натуре вышло! — он сел возле окна, и потянулся к самовару, — Чифирнем, что ль, Лексевна?

Она беспомощно развела руками:

— Вы же чифирили недавно, Георгий Петрович, это же вредно для сердечной мышцы. И давление у вас скачет…

Но спорить с ним можно было только под прикрытием танковой брони.

— Нас извлеку-у-ут из под под обло-о-омков…, - пропел историограф, сыпанув в кружку пригоршню заварки и пригубив дымящийся напиток, — …и моло-да-ая не узнает…, - последовал звучный глоток, — …ка-а-акой у парня был канец.

Я усмехнулся, а Татьяна Алексеевна смутилась.

Взбодрившись чифиром, дядя Жора раскрыл свой замечательный блокнот, и принялся перечитывать вслух только что написанный текст.

Действие разворачивалось в захваченном зэками бараке, причем персонажей в этой части повествования было только двое: взбунтовавшаяся толпа, и некий Юрок, который ею верховодил. Толпа обращалась к Юрку с вопросами, а тот, демонстрируя блестящие способности, находил выходы из самых безнадежных ситуаций.

Читал Голливуд звучно, с выражением, сопровождая прямую речь зловещими драматическими паузами:

— Сдавайтесь, гады, — передали на зону суки ментовские, — не то всех положим без разбору. Бараки возьмем штурмом, а вам пришьем попытку к бегству!

— Юрок, что делать? — спросила толпа.

Юрок задумался.

— Так, — наконец сказал он, — запираем окна и двери, разбираем печь. Если кто-то попытается к нам проникнуть, будем бить их этими кирпичами прямо по головам!

— Юрок, ты — гений!
– радостно сказала толпа и радостно побежала ломать печку…

— Употреблять слово два раза подряд не литературно, — сказал я, когда дядя Жора закончил чтение. — Например, пусть толпа воскликнет радостно, а печку побежит ломать, например, водушевленно.

— Водушевленно зеки бегают только на дальняк! — возразил писатель, сделав пометку в блокноте. — Ты чего пришел? С хаты выселяют?

— Нет, мне в американское посольство попасть надо, а там очередь в три километра…

— Зачем тебе посольство, если ты, Химик, не еврей? — удивился Голливуд — Или в отказ пошел?

Отказников Голливуд не жаловал, по старинке считая их предателями и врагами народа.

— Нет, по вызову. Вызывают меня, ну, вроде как в командировку…

— И не боитесь ехать, Сереженька?! — ахнула Татьяна Алексеевна. — А вдруг вас назад не выпустят?!

— В командирооооовку, — со значением протянул дядя Жора, — Ну, это другой перец, это мы понимаем. Неси, Лексевна, мобилу.

Как только та скрылась в прихожей, Голливуд наклонился, и зашептал мне в ухо:

— Химик, запалишься — все отрицай! Самое главное в нашем деле — никогда ни в чем не сознаваться. Пусть поют что хотят, а ты делай морду кирпичом, и на своем стой: не я, мол, и знать ничего не знаю.

— Да я же просто так еду, не на задание.

— Молодец, вот так всем и говори. — он отодвинулся, и покровительственно похлопал меня по плечу. — Полное отрицалово, и никогда ни в чем не сознаваться, едрена шишка!

Держа в вытянутых руках маленький мобильный телефончик, на кухню зашла Татьяна Алексеевна. Передвигалась она с такой осторожностью, будто аппарат был сделан не из обычной пластмассы, а из какой-нибудь пластиковой взрывчатки.

— Морду валенком, и тверди себе: от дачи показаний отказываюсь! — приняв телефон, продолжал авторитетно бубнить Голливуд. — Показания лучше не на следствии давать, а в суде, когда делюгу прочитаешь…