Чтение онлайн

Мы застыли.

— Все в порядке? — окликнул мужской голос.

В глазах женщины стоял страх, она вырывалась. Но, разглядев меня, успокоилась. Она поняла, что знает меня, прежде чем я вспомнил ее. Это была женщина с корабля. Умная красивая женщина. Я медленно убрал руку от ее рта, простым жестом моля о молчании. Она кивнула и крикнула в ответ мужчине:

— Да, я просто уронила тарелку!

Тут я вдруг осознал, как близко и как крепко я все еще держу ее. Женщина не сопротивлялась, но с иронией посмотрела на меня.

— Что вы задумали? — прошептала она. — Вы вор высокого класса?

— Боюсь, нет.

— О, сыщик!

— Однако мне нужно идти.

Она смерила меня взглядом.

— Присоединяйтесь к нам. Выпейте вина.

Я улыбнулся:

— В другой раз.

Она вздохнула:

— Надеюсь, мы еще встретимся. Мне бы снова хотелось послушать ваши истории, когда будет время рассказывать и слушать. На улицу — туда.

Признаюсь вам, она медленно поцеловала меня в губы, прежде чем позволить уйти. Улыбаясь, я растворился во тьме.

Нашел переулок, который вел в направлении некрополя. Глаза мои уже привыкли к прогулке в ночи, и другие чувства тоже обострились. Мне было знакомо это ощущение, этот странный способ познания мира: во мне словно пробудилось животное. Я чувствовал предметы, не зная про них наверняка: невидимую в темноте низкую ветку — до того как я на нее наткнулся; подъем тропинки; выбившийся из кладки камень под ногами; сторожевые псы за высокими стенами. Я зигзагами пробирался по пригороду, скорее веря, чем зная, куда иду.

Даже в такой час существовал риск наткнуться на встречного путника или ночной дозор. Но чего мне было бояться? В городе мало кто знал меня в лицо. И даже если я и столкнулся бы с кем-то из знакомых, то придумал бы отговорку, как только что в саду. Нет, настоящее чувство было вот какое: без всякой причины я был совершенно уверен в том, что в этом путешествии меня никто не должен увидеть. Мне требовалось исчезнуть без следа.

Я свернул на более широкую дорогу. Луна высветлила одну ее сторону, противоположная оставалась темной. Я услышал ссорившиеся в комнате голоса и быстро прошел мимо. Где-то заплакал ребенок. Парочка целовалась в тени стены: мужчина всем телом навалился на женщину, ее руки в кольцах, с полированным ногтями гладили его по шее и спине. Даже мои шаги рядом с ними не помешали их совокуплению. Подбадривающий шепот женщины, когда мужчина проник в нее, прозвучал так близко, словно это я держал ее в объятиях. Я почувствовал себя неизвестно кем — пришедшим в гости духом, который проходит сквозь тела и чувства всех, кого пожелает. Меня охватило наслаждение, старое удовольствие от этой свободы в темноте. Затем я быстро, как шакал, пересек открытое пространство.

Некрополь представлял собой всего лишь большую площадку, обнесенную кирпичной стеной. Насколько я знал, большая часть кладбищ в этом городе была сооружена к западу от реки, поближе к заходящему солнцу. Возможно, это был временный некрополь, а быть может, местоположение нового города, столь удаленного от цивилизации и не столь защищенного от вражеского вторжения, склонило планировщиков хоронить умерших поближе к кварталам живых, а не рисковать земными богатствами и костями там, где их нельзя будет защитить от расхитителей гробниц.

Однако в новом городе умерло еще недостаточно людей, чтобы как следует населить некрополь, но все равно я разглядел указатели и маленькие святилища и примерно два десятка частных святилищ побольше на разных стадиях строительства. Ни одно из них не предназначалось для людей благородного происхождения — их гробницы уже вырубают в скалах, которые окружают восточный край Ахетатона и его пригороды, поближе к богам. Это было место погребения для тех, кто не являлся ни рабочим — у них было собственное кладбище рядом с поселком, — ни жрецом. Здесь лягут все остальные: иностранные чиновники, умершие вдали от своих стран; люди среднего достатка; имеющие занятие семейные люди, посвятившие свою жизнь тихому рабству контор и столов и стремящиеся похоронить своих родных с некоторой долей почтения и постоянства в этом новом месте, не имеющем истории — по крайней мере человеческой.

Что теперь? Подсказки мои кончились, но должно же здесь что-то быть. Стараясь не шуметь и избегать света луны, льющей синеву на черную и серую землю, я побродил среди святилищ. Когда мы только поженились и я работал в ночной страже, Танеферт настояла, чтобы я носил амулет, защищающий от духов. И хотя я никому в этом не признаюсь, я был рад почувствовать его у себя на груди.

Я начал ненавидеть женщину, которую искал. Ее исчезновение все больше казалось мне эгоистичным побегом. Пока что мне не удалось обнаружить никаких подробностей ее жизни, настолько ужасных и страшных, чтобы оправдать брошенных детей и отказ от своих обязанностей. Вот я, человек, которого она никогда не видела, но чья жизнь и судьба связаны с ее жизнью и судьбой. Ее красота казалась проклятой — царица несчастья.

Пока эти бесполезные мысли вертелись у меня в голове, я начал замечать в тени молчаливое присутствие кошек, которые всполошились из-за краткой стычки среди их темного племени. При каждом некрополе живет своя стая голодных кошек, и мы молимся этим животным в наших храмах, украшаем их амулетами, вдеваем им в носы золотые кольца и рисуем на стенах наших гробниц в роли самого Ра, умерщвляющего гигантского змея Апопа; наконец, их хоронят — в виде мумий с застывшим на мордах удивлением, в аккуратных пеленах из хлопка и папируса. Одна из таких кошек уставилась на меня с верхушки большой гробницы. Должен признать, что делала она это без присущего ее племени высокомерия. Напротив, она спрыгнула на землю и, звеня колокольчиком на ошейнике, дружески подбежала ко мне поздороваться. Густая черная шерстка, блестевшая в лунном свете, позволяла кошке каждый раз, когда она попадала в тень, совсем исчезать, за исключением белых, как молодая луна, глаз, которые неотрывно смотрели на меня. Киска потерлась, выписывая петли, о мои ноги в попытке завести разговор в соответствии с ее представлениями о моем языке, и я невольно нагнулся и погладил ее, проведя ладонью вдоль спины; хвост, изогнувшийся крючком, выскользнул из-под руки.

Чем я занимаюсь в разгар всех этих событий, лаская глухой ночью кошку? Схожу с ума. Я выпрямился и продолжил свои попытки последовательно и профессионально исследовать некрополь, чтобы найти хоть какие-то ответы на подсказки, которые так мистифицировали и раздражали меня. Однако кошка не отставала.

— У меня нет для тебя никакой еды, — прошептал я, рассуждая о том, какой же я дурак.

Кошка продолжала тихонько мурлыкать. Я двинулся дальше, но когда оглянулся, она сидела в лунном свете в своей ритуальной позе, нюхая вслед мне воздух; хвост подрагивал в ответ на какие-то ее мысли. Я развернулся. И это доставило кошке удовольствие, потому что она встала, высоко подняв изогнутый крючком хвост, и немного отбежала в сторону, а потом оглянулась, чтобы проверить, иду я за ней или нет. Учитывая, что сам я понятия не имел, куда сворачивать, случайность ее приглашения пришлась мне по душе как часть азартной игры, веры в удачу, столь меня привлекавшей. Признаюсь, что я, Рахотеп, старший сыщик фиванского отделения полиции, расследующий серьезную тайну, отказался от всех своих навыков, чтобы следовать загадочным указаниям черной кошки, пробираясь по залитому лунным светом некрополю. Я так и слышал истерический хохот, которым встретят в моей конторе подобное признание.

Кошка молча бежала меж камней и памятников. Иногда я терял ее в тени, но потом она снова возникала — изящная черная фигурка на серебристо-голубом фоне. Попутно я старался не упустить ничего, что могло бы напомнить мне о загадке, благодаря которой я оказался в этом месте. Но ничего особенного не видел.

Затем кошка приблизилась к одному из частных святилищ. Оглянувшись на меня, она вошла в передний дворик и исчезла. Вход освещался полосами лунного света. Я осторожно пересек внешний зал и попал во внутренний. Сидя у ниши святилища, кошка аккуратно ела из мисок для приношений. Кто-то недавно их наполнил. На фоне резной каменной плиты с символами стола для жертвоприношений — тростниковых циновок, фигурных хлебов, чаш и сосудов, связанных попарно уток, чьи холодные изображения заменяли мертвым настоящую провизию, — кошка казалась собственным иероглифом.

Я стоял и смотрел, не желая помешать трапезе кошки, погладив ее. Никакого жертвоприношения владельцу святилища я предложить не мог, но понял, что в свете луны могу разобрать иероглифы текста, сопровождающего жертвоприношение. Сверху он начинался обычной фразой: «Дар, который фараон приносит Осирису», — затем шел стандартный список кушаний. По мере того как мой взгляд скользил по сторонам стелы, я разглядел фигуру мужчины, сидевшего перед столом жертвоприношений. Мои глаза проследили надпись до звания усопшего. Оно гласило: «Сыщик», и далее: «Рахотеп».