Чтение онлайн

Я слушал. Она нащупывала нить своего повествования.

— Помимо мозаичных отрывов, которые с таким же успехом могут быть и снами — беготня по зеленому саду с переходом из света в тень, звуки Великой реки во время вечернего катания на лодке, возвращение домой как-то вечером в паланкине, положив голову на колени матери, я разглядываю звезды, — первым моим настоящим воспоминанием стала поездка с отцом на праздник Ипет, чтобы пройти под новой колоннадой шествий в Луксоре. Я держала его за руку, потому что боялась Аллеи сфинксов: они казались чудовищами с радостными лицами. Я не могла понять, почему их так много! Пока мы шли, отец рассказывал мне легенды — о Тутмосе, который поверил сну и в обмен на трон Великой империи освободил Большого сфинкса от занесшего его песка пустыни; об удалом Аменхотепе, который больше всего любил лошадей, развешивал трупы врагов на городских стенах и был погребен со своим любимым боевым луком; о его внуке, Аменхотепе Прекрасном, нашем фараоне, скорбевшем тогда о внезапной смерти своего первенца. Я помню, он поведал мне об умершем принце, похороненном со своей любимой кошкой по имени Пусс. Пусс отправилась за ним в Загробный мир. Мне нравилось представлять, как Пусс сидит на носу Солнечной ладьи, разглядывая зелеными глазами тайны потустороннего мира и зеленое лицо самого Осириса.

Когда же я, как это обычно делают дети, которым нравятся рассказы о благородных и сильных мужчинах и женщинах, спросила отца, что было дальше, он ответил: «Увидишь». И однажды я увидела. Как-то раз отец позвал меня и сказал: «Я хочу, чтобы ты была очень храброй. Ты постараешься ради меня?» У него было такое серьезное лицо. Я посмотрела на него и ответила: «Теперь мне можно отрастить волосы?» И он, улыбнувшись, сказал: «Теперь самое время». Я захлопала в ладоши и подумала: теперь я вот-вот стану женщиной! Он отправил меня к женщинам нашего семейства, и меня посвятили во все их секреты: флаконы, ложечки и гребни, хихиканье, мелкую ложь и сплетни. Но еще я помню, как смотрела на меня мать, словно издалека, и что-то невысказанное оставалось между нами. Как будто она хотела что-то мне сообщить, но не знала, как это сделать.

Нефертити спустила кошку с колен, поднялась и прошлась по комнате, будто движение помогало ей вспоминать.

— На следующее утро женщины вернулись все вместе с многочисленными платьями и украшениями. Они были молчаливы. Что-то произошло. Они нарядили меня в несколько золотых и белых одежд, как подарок завернули. Вместе с моим отцом вошел Верховный жрец, женщины покинули комнату, и он дал мне наставления — что говорить, чего не говорить, когда говорить, а когда хранить молчание. Я посмотрела на отца, который сказал: «Это большой день для тебя и для всей нашей семьи. Я очень горжусь». Затем он подхватил меня на руки, мама поцеловала меня на прощание, и он унес меня из дома.

Я помню солнце и шум переполненных народом улиц. Весь мусор и паланкины убрали, чтобы на дороге остались только мы с отцом, ехавшие на колеснице. Я слышала пение птиц за шумом толп, которые, казалось, все воздают мне почести. Мне! Я крепко держала отца за руку. Нас везли во дворец. Но чем дальше мы удалялись от дома, тем больше я начинала чувствовать себя предметом мебели на повозке и тем меньше — принцессой из сказки.

Мы прибыли во дворец, и меня понесли из двора во двор, из комнаты в комнату — везде было полно сановников и чиновников, и все кланялись нам. Мой мир отступал и исчезал у меня за спиной. Помню, меня поставили перед занавесом. Отец сказал мне: «Ну вот ты стоишь на пороге великого будущего. Ныне я передаю тебя новой жизни». По-моему, я пыталась обнять его за шею, цеплялась за него, но он нежно разнял мои пальцы и произнес: «Помни о своем обещании. Будь храброй. И никогда не забывай, что я тебя люблю». Кажется, по его лицу текли слезы. Я никогда не видела, чтобы отец плакал.

Нефертити на мгновение прервала свой рассказ — видимо, захваченная воспоминаниями.

— Тогда я расплакалась, но увидела нечто непривычное: по коридору шел, под бременем такого же множества одежд, хрупкий молодой человек. Он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза у него были задумчивые. Что произошло в тот момент? Понимание, узнавание, осознание себя сообщниками? Я поняла, что мы знаем друг друга и что наши жизни неким серьезным образом переплелись. Затем глаза мне завязали лентой, и мир исчез. Шум в комнате по ту сторону занавеса вдруг смолк. Я услышала монотонное чтение нараспев, бренчание систры, потом что-то провозгласили, и руки моего отца мягко подтолкнули меня за занавес, в ту комнату. Посмотрев из-под ленты вниз, я увидела цветы лотоса и рыб и пошла по нарисованному пруду. В конце этого долгого перехода меня приняли и повернули чьи-то руки. Голову мне подняли, ленту развязали, и я увидела море лиц — сотни людей рассматривали меня, детально ощупывая взглядами. На мне было столько одежды, что я и руку-то согнуть не могла, и однако, почувствовала себя обнаженной, раздетой догола. Я осмелилась бросить быстрый взгляд в сторону. Мальчик с длинным серьезным лицом, мой товарищ во всем этом странном деле, ответил мне таким же быстрым взглядом. На сердце у меня, сжавшемся от страха, чуть потеплело. Силы понемногу возвращались.

Царица остановилась. В ее печальной улыбке отразились все потери и потрясения, которые перенесла та девочка, ожившая теперь внутри этой женщины в ходе ее рассказа. Мне захотелось исправить это. Утешить ее.

— Не жалей меня, — вдруг сказала Нефертити. — Я не нуждаюсь ни в твоей жалости, ни в твоем сочувствии.

Она возобновила хождение по комнате, словно каждый осторожный шаг возвращал ее в прошлое.

— Я мало что еще помню. Полагаю, церемония завершилась успешно. Зрители, наверное, отправились ужинать, сплетничать и критиковать. Я же последовала за своим только что обретенным мужем в другую часть дворца иным коридором, а не тем, по которому меня привели. Помню, я смотрела, как, опередив меня на несколько шагов, он ковыляет, опираясь на костыль. Мне это понравилось — то, как он превратил трудность и прилагаемое усилие в своего рода привлекательное качество. Мне показалось, что ради меня он потихоньку улыбается. Помню, по простоте душевной я посчитала его слабым, как ту овцу, которую выделит из всего стада и убьет охотящийся лев. Так что, как видишь, более обманутой оказалась я.

В этом вопросе я не стал на нее давить. Пока не стал.

— Процессию возглавлял шедший впереди всех его отец Аменхотеп Великий. Я представляла его прославленным героем, строителем памятников и близким другом богов. Но кто был этот старик, пыхтевший и вздыхавший под бременем причинявшего неудобства тучного тела, жаловавшийся на ужасную зубную боль и проклинавший дневной зной?

Мы добрались до частных покоев, и я оказалась в кругу своей новой семьи. Аменхотеп повернулся ко мне, взял за подбородок и стал вертеть мое лицо, рассматривая его как вазу. «Знаешь ли ты, дитя, сколько разговоров, соперничества и разногласий предшествовало твоему появлению среди нас?» Я не сводила с него глаз. Все мои впечатления и мысли разлетелись, как во время бури. Я чувствовала себя листком, влекомым течением могучей реки, реки истории. «Ты скоро поймешь, что к чему. Ты слышала, как поэты воздавали тебе хвалы?» И снова я покачала головой. «Будь достойна этих похвал». Он был суров, изо рта у него плохо пахло. Я до сих пор помню его печальное лицо, лысую голову, остатки зубов. Но он мне нравился. Его жена Тия, моя новая мать, ничего не сказала. Сидела с каменным лицом.

Нефертити подошла и снова села, отпила немного воды из предложенного мною бокала, затем продолжила свое повествование:

— Как только солнце склонилось к самому горизонту в тот переменчивый день, меня отвели в святилище, какого я никогда до этого не видела. В отличие от темных храмов это был открытый двор, щедро освещенный заходящим солнцем. В определенный момент на золотой диск, вделанный в стену, упал последний луч, и диск вспыхнул. По примеру Аменхотепа мы все воздели руки, обращаясь к этому внезапно засиявшему свету, пока, через несколько минут, он не потускнел и не померк, а небо окрасилось в темно-красные и темно-синие тона, а потом стало черным. Старик сказал мне: «Теперь ты тоже получила великий дар единого бога». И заковылял прочь. Это стало последним из многих непостижимых откровений, свалившихся на меня в тот день.

К ночи меня отвели в покои моего мужа. Я не знала, чего ждать, и он, думаю, тоже. Мы смотрели друг на друга, неуверенные и испуганные, и в течение некоторого времени после ухода последнего советника, дипломата и камеристки ни один из нас не проронил ни слова. Затем я обратила внимание на папирусный свиток на столе, муж заметил мой интерес, и у нас завязалась беседа. Первую ночь моей новой жизни мы проговорили. И муж рассказал мне другую историю, отличавшуюся от всего слышанного мною ранее. Это была история о жрецах Амона и их громадных владениях, садах и полях, огромных поместьях, где трудились тысячи чиновников, армии рабов, легионы слуг. Я придумала замечательную сказку о славной стране, но он сказал, что я ошибаюсь. Что страна может быть богатой, благодарение богам, но что люди и жрецы, несмотря на красивые слова хвалы и поклонения, всегда интересовались только властью и богатством. И их присвоением. Он сказал: «Мой отец не позволил этому случиться и мне говорил: наш священный долг — оградить порядок в Великой державе и не допустить нарушения равновесия властью жрецов Амона».

Нефертити улыбнулась.

— Я была совсем юной и думала, все дело в том, правильно что-то или неправильно. Теперь у меня, разумеется, нет выбора: я должна считать мир игрой во взаимозависимость и взаимоограничения между жречеством и народом, армией и казначейством, переговорами и компромиссами, подкрепленными угрозой силы и смерти, — но тогда я думала, что это просто вопрос о правильном и неправильном.

Я позволил себе вставить слово.

— Я помню. Аменхотеп заставил примириться две страшно враждовавшие группы жрецов, заключив новое соглашение. Это был ловкий маневр. И, укрепив таким образом власть, он начал новое крупное строительство в Фивах. Это было наше детство.

— Да. Наше детство.

— Так почему все изменилось? Зачем нужны Большие перемены?

Она посмотрела на меня:

— А ты как думаешь?

— Я знаю то, что слышал. Что жрецы Амона постоянно богатели, в их житницах лежало больше зерна, чем в хранилищах фараона. Что плохие урожаи и приток чужеземцев начали создавать трудности.

— И кое-что еще. Чего-то не хватало. И данная идея, появившись, ушла далеко вперед от давнего примирения, предложив нечто более смелое, более решительное. Что общего у всех людей империи, независимо от места их рождения? Высший опыт, ежедневно доступный глазу всех живых существ?