Чтение онлайн

— А и пойдем! Глядишь, копеек по двадцать заработаем, а?

Чужим мнением сыт не будешь, а двадцать копеек — это два плотных завтрака или один хороший обед.

Зина одобрительно хлопает ее по плечу, отчего Анна едва не приседает, — вот ведь здоровая баба!

Противный Лыков всё так же один хозяйничает в сыскарских владениях. Анна его не боится, в этом здании водятся люди и пострашнее. Тот же Прохоров лишь стелет мягко — а сожрет, не поперхнется.

— Борис Борисович, — зовет она от порога, — меня Голубев прислал внести какие-то морды в определитель. Я здесь человек новый, посмешище, да и только, — так, может, объясните, что делать нужно?

— Злопамятная вы барышня, Анна Владимировна, — укоряет Лыков с мягкой улыбкой.

Он ведет ее в уже знакомую просторную кладовку, где стоит чудовищных размеров устройство.

— Это наше чудо-юдо, — Лыков щелкает ногтями по латунной табличке. — Хранилище преступников из разных городов империи, если вам угодно. Ваша задача — перевести живого душегуба в узор из дырочек, — он указывает на перфокарты, лежащие на столе. — Берете рукописный портрет, кладете под координатную лупу. Видите сетку? Ширина носа — три деления, пробиваете здесь. Высота лба — два, вот тут. Форма ушной раковины… Удачи. Пять карт в час — хороший темп для новичка.

Анна перебирает папку дел на столике рядом. Среди исписанных листов — странные, порой не слишком умелые карандашные изображения людей, по которым, кажется, сложно узнать оригинал.

— Выглядит ненадежно, — разочарованно замечает она. — Иное дело — светописные снимки.

— Ха! Если бы да кабы… — усмехается Лыков. — Вы думаете, все жулики такие щедрые, что позируют фотоматонам? У большинства даже нет толковых описаний, только вопли барынь: «Ах, он был высокий, с усиками!» Одна говорит — нос с горбинкой, другая — прямой. Одна — брови густые, другая — тонкие. Вот и приходится возиться с этим шаманством… Прежде у нас с определителем машинистка работала, но соскучилась сидеть целыми днями в кладовке, так что пока этой рутиной заняты механики…

— Поняла, — Анна подхватывает тяжелую стопку дел, усаживается поудобнее.

Какая же это рутина! Настоящий шедевр инженерной мысли, жаль только, что портреты так бездарны.

Лыков, к счастью, оставляет ее одну. Приноровиться получается не с первого рисунка, но уже на третьем Анна действует довольно умело. Шестеренки тихо пощелкивают, игла перфоратора отмеряет четкие отверстия — три, два, семь…

В отделении становится всё тише, рабочий день подходит к завершению, голоса в коридорах смолкают, двери перестают хлопать. Прохоров всё не возвращается — вот же ревностная псина. И нравится ему людей терзать…

Она тянет новое дело, листает страницы в поисках рисунка, не вглядываясь, пристраивает его под лупу, наводит резкость и…

И замирает, не сразу понимая, отчего заходится сердце.

Овальное лицо, черты правильные, густые вьющиеся волосы, один завиток падает на высокий лоб, глаза чуть прищурены от полуулыбки…

Нет, узнать его по этому портрету невозможно, ни обаяния, ни искорок смеха во взгляде. Но Анна точно понимает, что не ошиблась: Иван!

Она лихорадочно впивается в буквы, сначала не видит их, потом не разбирает, потом всё же выхватывает суть: Кисловодск, Ялта, Гурзуф… Обманутые богатые женщины по самым дорогим курортам страны. Многословные показания, разбухшее дело, разбитые сердца, похищенные драгоценности, украденные деньги. Анна листает папку назад, к самому первому заявлению — написано четыре года назад.

И понимает, что не может дышать.

Это похоже на утопление. Толща воды накрывает с головой, но ты даже не пытаешься барахтаться или выплыть. Покорно опускаешься на самое дно.

Ватная гулкая тишина сжирает все звуки, мир исчезает где-то там, далеко, с тобой остаются лишь темнота и глубина.

Анна снова и снова читает показания пострадавших женщин, но ее мозг отказывается понимать и принимать очевидное. Раевский давно свободен. Скорее всего, счастлив. Живет припеваючи за счет богатых любовниц и даже не думает возвращаться за Анной.

Она осталась в прошлом, среди забытого сонма других влюбленных дурочек. Ей так хочется ненавидеть — себя или его, неважно, — но пустота всё ширится, множится, обволакивает.

Не за что больше держаться. Не осталось ни идеи, ни любви, ни самой Анны. Вся ее жизнь — это дурная шутка, приведшая к краху.

— Ты ведь это всегда знала, — шепчет Анна, опуская ледяной лоб на шершавую титульную страницу папки, закрывает глаза.

Столько подсказок, которые дергали за душу, фальшивыми нотами царапали сознание, столько лжи, от которой она отворачивалась.

Ванечка.

Теплый, любящий, заботливый.

Единственный человек во всем мире, кто видел и понимал ее.

— Анна Владимировна, — голос Прохорова, грубый, громкий, не возвращает ее к реальности, а лишь раздражает. Почему бы ему не оставить ее в покое? — Вы тут нешто заснули?

Она неохотно поворачивает голову, смотрит на него вполглаза.

— Уйдите, пожалуйста, — просит устало.

Вместо того чтобы послушаться, он ставит рядом стул и седлает его, скрестив руки на спинке.

— Утром вы весьма бойко отчитывали меня за дурное поведение у Штернов. А теперь-то что приключилось?

А что же с ней приключилось? И запах карболки снова сочится повсюду.

— Ольга Тарасова умерла в пятницу у меня на руках, — вспоминает Анна неожиданно.

— Ах вот как, — на лицо Прохорова будто тень ложится. — Ну что же, хоть казне на ее содержание не тратиться. Двенадцать душ на ее совести… Ту молодую даму на выставке автоматонов Тарасова камнем по затылку приласкала — не ради изумрудного гарнитура даже, а так, в раздражении от ее восторга перед прогрессом.

Анна помнит тот гарнитур — массивные серьги, колье, кольцо и две броши — и то, как страшно ей было спросить, откуда он взялся. Кажется, будто голова вот-вот взорвется.

— Стало быть, всё, что говорили на суде, правда, — она больше не спрашивает, потому что ее тошнит от миражей. — Вы не приписали все эти гнусности нам, лишь бы закрыть побольше дел.

— Анна Владимировна, откуда у вас такие превратные убеждения? — он морщится. — Вроде росли в приличной семье… Что касаемо Тарасовой, она и не отпиралась. Была в ней какая-то убежденность… Вот кто меня действительно пугает — это фанатики. Простого убийцу понять легко и просто, а от идейных у меня мурашки по коже. И ваше счастье, что Тарасова не отпиралась, — со значением продолжает Прохоров. — Потому как будь у судей хотя бы подозрение, что и вы принимали участие в этих душегубствах, то восемью годами не отделались бы.

Она снова закрывает глаза, щекой ощущая прохладный картон дела Раевского. Отделалась… отдала так много всего, чтобы оказаться в этой крохотной кладовке с человеком, который ее презирает.

— Идите домой, вам бы отдохнуть, — теперь Прохоров играет в сердечность.

— У меня нет дома, — равнодушно напоминает Анна.

— Ну где-то же вы спите.

Да, она где-то спит. Что-то ест. Куда-то ходит.

— Всё-всё, — Прохоров встает, с грохотом отодвигает стул, — до завтра наши мерзавцы подождут. Поздно уже.