Чтение онлайн

Он выходит из кладовки, очевидно за пальто. И Анна понимает, что не может выпустить папку из рук. Ей надо изучить всё, что в ней написано, внимательно, кропотливо.

Эта мысль добавляет ей сил и скорости — она вскакивает, прижимает толстое дело к себе, кричит в дебри кабинета:

— До завтра, Григорий Сергеевич!

И бросается вниз, в мастерскую, чтобы спрятать бумаги под полы пальто.

Казенное общежитие № 7, кажется, никогда не спит. Анна слышит затяжной кашель, скрип половиц, голоса, ощущает запахи, всегда одни те же — махорки, капусты и браги. Кажется, кислая вонь уже впиталась в одежду, кожу и волосы.

Газовый рожок дает тусклый, коптящий свет, но этого достаточно. Листы показаний разложены по колючему покрывалу в хронологическом порядке. Теперь становится понятной география Раевского — его излюбленные места охоты.

Некоторые дамы отвечают на вопросы коротко и сухо, другие исписывают листы мелким почерком, словоохотливо, щедро изливают душевные свои страдания.

— Значит, госпожа Мухина, вам он представился Ильёй Старовойтовым, — хихикает Анна, и безумие стоит за ее спиной, — а вам, госпожа Орлова, гувернером Бергером. И колечко из показаний Одынцовой преподнес. Вот оно как получается.

Она узнает манеру ухаживаний Ивана: щедрость и строгость, ласку и холодность. Некая Светлана Кузьмина подозревает гипноз, ибо никак не может понять, что же бросило ее в объятия проходимца. Другая сетует — мол, «ощущала себя величайшей драгоценностью в мире, а когда Серёженька на меня сердился, то весь свет становился не мил».

— Как же это всё знакомо, — бормочет Анна, и слезы падают на казенные документы, — вы же мои душеньки, несчастные мои голубки…

Она не понимает, спит ли вообще, но в одну минуту поднимает тяжелую голову от смятых бумаг и видит в маленьком окне едва брезжущую полоску рассвета. Осматривает каморку, слепо собирает документы…

— Забыть, всё забыть, — велит себе Анна, бредет с охапкой бумаг на задний закуток, между общежитием и баней, и бросает в железное ведро, в котором Потапыч сжигает мусор, свою прежнюю жизнь. Чиркает спичкой и долго смотрит, как языки пламени пожирают женские души.

Обещает себе: никогда не вспоминать. Не оглядываться назад. Не думать.

Потому как если вспоминать, оглядываться и думать, то и вовсе не устоять на ногах. Похоронить себя заживо в сожалениях.

И только на Лиговке, проходясь щеткой по сюртуку извозчика, Анна понимает: она же уничтожила улики.

Пухлое дело не может пропасть из системы бесследно. Его непременно хватятся, и тогда Анна вылетит не только со службы, но и из общежития. И что еще хуже — может вернуться на каторгу.

Это так глупо — в очередной раз разбиться о Раевского, что она смеется, уткнувшись в пропахшую лошадьми шерсть, и никак не может успокоиться.

По дороге на Офицерскую в голове наконец наступает ясность или хотя бы ее слабое подобие. Утренний воздух рассеивает остатки ночного помешательства, и будущее видится в самом мрачном свете.

Архаров не простит ей нового преступления, в этом нет никаких сомнений.

Ар-р-р-хар-р-р-р-р-ров!

Анна почти рычит, до того ее прошибает бешенством. Сукин сын! Ведь знал же, знал, что Раевского нет в Петропавловской крепости, когда скручивал Анне руки. Знал, что тот давно на воле — бежал ли с каторги или еще как вырвался на свободу.

Знал и врал, рефреном стучит в висках, знал и врал.

«А как еще прикажете вами манипулировать? С вами, Анна Владимировна, приходится всегда иметь под рукой аргументы покрепче…»

И теперь она даже лишена возможности сказать ему в лицо всё, что думает.

Впрочем, какой толк от простых оскорблений. Утрется, забудет. Нет-нет, надо нанести такой удар, чтобы он уже не оправился.

Кто дал ему право распоряжаться ее жизнью?

— Ань, ты чего? — Зина налетает на нее, недоуменно заглядывает в лицо.

— Ступай первой, — просит она, — мне надобно… надобно, в общем.

— Побежала. Буфет-то у меня раньше всех открывается…

Анна останавливается в тяжелой тени арочного Калинкиного моста, чьи гранитные бока темны от ночной влаги. Узкая Пряжка, закованная в высокие берега, кажется неподвижной.

Утро замирает, затаивается, не мешает ей думать.

Она ведь не обязана теперь работать в полиции.

У Архарова нет больше власти над ней.

Но куда же еще? В нищету? К отцу?

Положим, она пристроится к какому-нибудь часовщику, начнет чинить механизмы, проведет годы в будке на углу… Забудет собственное имя и собственное отражение, превратившись в неприметную часть этого города.

Не самая плохая участь, конечно. Отмечаться у околоточного надзирателя, медленно стареть и ничего не хотеть.

Стать призраком этих улиц.

— Но я же еще жива, — громко говорит Анна, вспарывая тишину.

Бредет, неохотно касаясь подошвами грубых булыжников.

Если некуда больше идти, отчего же не переждать беду там, где открыто?

На службу Анна является с опозданием, и дежурный Сёма шепчет заполошно:

— Все наверху уже!

Она кидает ему пальто, которое тот ловит на лету, а сама бежит по лестнице, меньше всего желая привлекать к себе внимание. Все уже собрались в кабинете Архарова: помимо трех сыщиков и двух механиков, тут какие-то жандармы, которых Анна еще не научилась различать.

Она тихонько проскальзывает в приоткрытую дверь, надеясь занять свое место в углу. К счастью, всем вроде бы не до нее.

— Наш студент Быков мог завести амуры с любой из дочерей купчихи Штерн, — говорит Прохоров.

— Нелогично, — возражает Архаров. — Он бы не стал привлекать внимание полиции к своему резонатору, а покончил бы со старухой по-тихому. Мы бы ничего и не поняли.

— Нелогично, — вздыхает Прохоров.

Анна не может поверить, что еще вчера утром в этом самом кабинете ей было дело до их загадок и неисправных механизмов. Сейчас ей кажется всё таким далеким, а люди вокруг — говорящими заводными автоматонами. Она и сама как распотрошенный попугай-шулер, запертый в полицейском шкафу.

— Николай Степанович Звягинцев, научный руководитель Быкова, припоминает, что к нему обращался конторщик Аристова, — говорит Прохоров, — просил подкинуть талантливых студентов для одного заказа.

Аристов, Аристов… Анна с трудом соображает, бессонная ночь и долгие слезы вызывают мучительную ломоту в затылке.

Аристов!

— Настоящий конторщик или липовый? — интересуется Архаров.

— Так еще не проверили, — объясняет Прохоров, — я, считайте, допросы вчера к ночи только закончил.