Чтение онлайн

Один из самых распространенных мифов об Императрице — это заблуждение о ее стремлении править Россией вместо Государя, захватить все бразды правления в свои руки. «Плодородной» почвой для этих заблуждений служит переписка августейших супругов рубежа 1916–1917 годов, где Александра Федоровна иногда позволяет себе возражать мужу и пытается давать ему советы, как поступить в решении важных государственных вопросов.

Но если мы действительно вчитаемся в слова Императрицы, то увидим в них лишь искренний порыв помочь супругу в трудное для страны время. «Если бы Я только могла больше Тебе помочь, Я так усердно молюсь, чтобы Бог дал мне мудрость и разумение, чтобы быть Тебе настоящей помощницей во всех отношениях», — пишет она Государю.

В мирные и спокойные годы Императрица всячески избегала политики. Впервые ей пришлось вмешаться в государственные дела осенью 1900 года, когда внезапно и очень тяжело заболел Император. По его просьбе в те тревожные дни Александра Федоровна все срочные новости принимала сама. «Государыня, — отмечал тогда генерал А.Н. Куропаткин, — встала между Государем и делами. В случае важных известий я и Ламздорф посылаем записки на ее имя, а она сама докладывает Государю».

Во время революции 1905 года Императрица впервые пытается помочь Государю уже по своей личной инициативе, понимая, как тяжело ему находить нужных людей и выбирать правильные решения. «Моему бедному Ники слишком тяжело нести этот крест, тем более что рядом с ним нет никого, кто мог бы оказать ему реальную поддержку или на кого он мог бы полностью положиться, — писала она в те дни своей сестре Виктории Баттенберской. — (…) Коленопреклоненно я молю Господа наделить меня мудростью, которая позволила бы мне помочь мужу в решении этой нелегкой задачи».

Искренне пыталась Государыня помочь мужу и в годы Первой мировой войны, особенно в то время, когда его, как Верховного главнокомандующего, ждали неотложные дела в действующей армии. «Война создавала внутри государства напряженное состояние, и не упрекать, а в большую заслугу необходимо ставить Государыне Ее желание помочь Императору, — пишет генерал П.Г. Курлов. — Но и эта близость проявлялась Государыней с крайней осторожностью и тактичностью (…) Мы не найдём ни одного факта, что в последнее время перед революцией Императрица взяла всю государственную власть в свои руки».

Нельзя сказать, что слухи о нездоровье Императрицы не имели фактической основы. Но и здесь мы отчетливо видим, как беззастенчиво придумывались самые невероятные легенды, каких уродливых «чудовищ» рождало помутненное сознание общества того времени.

«Бывали дни, когда казалось, что ее состояние безнадежно… она постепенно теряла психическое равновесие» — поверяла своему дневнику новые сплетни об Императрице Великая княгиня Мария Павловна. «Царица страдала припадками в крайне тяжелой форме… услуги врачей были тщетны. Государь был в отчаянии. Ожидал, что Императрица сойдет с ума» — вторил ей депутат Государственной Думы монархист Пуришкевич.

Как это часто бывает, правда оказывается намного проще и естественней нелепых слухов. Государыня действительно много и тяжело болела. С юности она страдала сильными болями в ногах и спине, так что ей часто приходилось неделями находиться в постели. «Извини за то, что пишу карандашом, но я лежу на софе на спине, стараясь не двигаться. У меня были сильные боли, ночь прошла плохо, так как я просыпалась от каждого движения», — читаем мы в одном из писем Государыни августейшему супругу.

Родив и воспитав 5 замечательных детей, Императрице приходилось каждый раз преодолевать свои немощи, которых с годами становилось все больше. У Царицы было больное сердце, но она не позволяла себе жаловаться, наоборот — как могла, утешала своих чад, сетуя, что не может быть всегда с ними рядом. «Мне очень жаль, — пишет Александра Федоровна старшей дочери Ольге, — что я не могу больше времени проводить с вами и читать, и шуметь, и играть вместе — но мы должны всё вытерпеть. Бог послал нам крест, который нужно нести. Я знаю, это скучно иметь маму-инвалида, но всех вас это учит быть любящими и мягкими».

Слухи о психической болезни Императрицы так и остались слухами: «…Говорить о ее психическом расстройстве нет фактических оснований, — пишет биограф Царской Семьи историк К.Г. Капков. — Подобные данные отсутствуют в архивах медицинской части Императорского двора (если бы таковые имелись, уже при советской власти их не преминули бы опубликовать)».

Ровно такими же «пустышками» оказались и разговоры о невротической религиозности Императрицы. «Вера ее всем известна, — свидетельствует протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский. — Она горячо верила в Бога, любила Православную Церковь, тянулась к благочестию, и непременно к древнему, уставному; в жизни была скромна и целомудренна».

Во время Первой мировой войны, когда большая часть народа сражалась с врагом на фронте и в тылу, находились и те, кто вел разрушительную работу, распространяя упаднические настроения. Их мишенью вновь становится Императрица.

Людям, распространявшим слухи о симпатии Александры Федоровны к главному противнику России — Германии не было дела до того, что Императрица была дочерью Великого герцога Гессенского Людвига IV, который в 1860-е годы отстаивал право своей вотчины на независимость в войне против Пруссии, объединившей в итоге Германские земли. С первых лет на российском Престоле Государыню за глаза назвали «немкой», теперь же прибавилось еще одно обвинение — в измене.

«…наиболее потрясающее впечатление произвело роковое слово: — Измена. Оно относилось к Императрице. В армии громко, не стесняясь ни местом, ни временем, шли разговоры о настойчивом требовании императрицей сепаратного мира, о предательстве ее», — вспоминал генерал А.И. Деникин.

Слухи множились и дошли до абсурда, когда после свержения Государя Временным правительством для поиска связи Государыни с германским правительством было возбуждено специальное расследование. «В связи с упорными слухами об исключительной симпатии Императрицы к немцам и о существовании в царских покоях прямого провода на Берлин мною были тщательно произведены осмотры помещений Императорской Фамилии, причем никаких указаний на сношение Императорского Дома с немецким во время войны установлено не было», — признает позже следователь Чрезвычайной комиссии Руднев.

Сейчас, когда мы можем читать переписку августейших супругов, не возникает даже повода подумать о возможных симпатиях Царицы к Германии в военное время. «Это должна быть Твоя война, Твой мир, слава Твоя и нашей страны», — писала она Государю в марте 1916 года.

«После революции, — свидетельствует дочь врача Евгения Боткина, отдавшего жизнь за верность Царской семье, — особенно сказалось отношение Ее Величества ко всему русскому. Пожелай она, намекни она одним словом, и Император [Германии] Вильгельм обеспечил бы им мирное и тихое существование на родине Ее Величества, но, уже будучи в заключении в холодном Тобольске и терпя всякие ограничения и неудобства, Ее Величество говорила: — Я лучше буду поломойкой, но я буду в России. Это — доподлинные слова Ее Величества, сказанные моему отцу».

Миф, к которому причастны не только российские, но и зарубежные круги, имеет своей причиной искаженную оценку роли Императрицы в событиях, предваривших февральский переворот 1917 года. «Будучи достойной женщиной и желая служить интересам своего мужа, — писал в своих мемуарах об Александре Федоровне посол Великобритании Дж. Бьюкенен, — она оказалась орудием, избранным, чтобы его погубить… слепая вера Императрицы в ничем не сдерживаемое Самодержавие стала причиной его падения».

К обвинениям Императрицы едва ли не всех бедах России, прибавлялись и возмущенные голоса в адрес Григория Ефимовича Распутина. Его пагубное влияние на Царскую семью и на государственную политику большинство даже не подвергало сомнению, считая его роковую роль в гибели монархии неопровержимым фактом.

Хотя о личности Григория Распутина было сказано и написано очень многое, нужно признать, что и сегодня его фигура остается загадочной. Тем не менее, мы с уверенностью можем говорить, что его роль и влияние на Государыню, а через нее — на Государя, были также преувеличены. Для августейшей четы он всегда оставался прежде всего «человеком Божиим», имевшим особый дар исцеления.