Чтение онлайн

– Зачем же такие крайности!
– всплескивает руками Омегин.
– Но нельзя же все строго в пределах "Основ марксистской философии". У польских фантастов посвободнее. Они могут позволить себе сочинить планету, покрытую океаном сплошной мыслящей плазмы. И никто с них не требует, чтобы они объясняли, каким же образом достигнута его способность мыслить.

– У нас тоже придумал кое-кто кристаллические существа, превосходящие человека по своему интеллекту, не утруждая себя объяснением причин столь высокого совершенства, - замечает Русин.

– А по-твоему, все нужно разжевывать?
– неожиданно зло спрашивает Омегин.
– Все строго по Энгельсу и его теории о роли труда?..

– Если тебе известен другой путь совершенствования живых существ, то и поведай о нем читателям. Я лично против каких бы то ни было ограничений в научной фантастике, но при условии, если не строгой научной доказуемости, то хотя бы элементарной логики выдвигаемых гипотез. А то мы черт знает до чего можем дописаться!

– Ну, знаешь ли!
– снова разводит руками Омегин.
– Этак можно не только стреножить, но и начисто отрубить нашему Пегасу и крылья и конечности.

– А ты, значит, считаешь...
– хмурится Русин, но Добрянский берет рюмку и торопливо чокается с ним.

– Хватит, пожалуй, об этом. Давайте-ка лучше выпьем!

– Да, правильно, - оживляется Сидор Омегин, ловко опрокидывая содержимое своей рюмки в рот.

Его примеру следует Добрянский. Русин подносит рюмку к губам и спрашивает:

– А вы, Петр Ильич, на чьей же стороне?

– Какая же тут может быть сторона?
– пожимает плечами Добрянский. Тут не может быть двух сторон.

Повернувшись к Омегину, он продолжает:

– Я не думаю, Сидор Андреевич, чтобы и вы были за фантастику без берегов, так сказать. Наша фантастика научная все-таки. Мы ведь не только за оригинальность, но и за...

– И за многое другое, конечно, - иронически заключает за него незаметно подошедший к ним Фрегатов.
– Я бы только добавил к этому, что мы еще и за широту позиций научной фантастики. Спор же шел у нас сегодня лишь в одном направлении - в направлении научного предвидения. А ведь мы решаем еще и социально-психологические, этические и философские проблемы...

– Но позвольте, - удивленно разводит руками Русин, - а как же вы представляете себе научное предвидение без всех этих проблем?

Чувствуя, что фантасты снова могут схватиться, Добрянский смотрит на часы и с деланным беспокойством восклицает:

– Ого, как поздно уже! Ну, давайте допьем, и мне пора. Вы холостяки, а у меня семья. Да и вы, Алексей Васильевич, тоже, кажется, спешите...

4

Русин живет в тихом узком переулке. В эту пору тут всегда безлюдно, но сегодня почему-то необычно много народу на противоположной стороне улицы и как раз перед окнами Алексея. А может быть, это под окнами Вари? Ну да, конечно, под ее окнами!

– Видно, опять учинил дебош этот Ковбой?
– спрашивает Алексея какой-то пожилой мужчина.

– Не знаю, - отвечает Алексей, не очень интересующийся уличными происшествиями.

– А я не сомневаюсь, что это именно он.

– Господи, да кому же больше!
– вступает в разговор старушка лифтерша, вышедшая на улицу.
– Ну просто житья нет от этого хулигана!

– И вовсе это не хулиганство, - раздается тоненький голосок какой-то школьницы.
– Это, тетенька, любовь.

– Э, какая там, к лешему, любовь!
– пренебрежительно машет рукой пожилой мужчина.
– Просто силушку некуда девать этакому верзиле.

– Вообще-то он и вправду перед нею выкобеливается...

– Ну что вы такое говорите, тетя Даша!
– конфузится школьница.
– Любит он ее - эго же всем известно.

– А мне, видишь ли, неизвестно, - хмурится лифтерша.
– А что он под ее окнами представления разные устраивает, это я действительно почти каждый день наблюдаю.

Алексей уже не слушает их болтовню, и не только потому, что она ему неинтересна, - она ему неприятна. А неприятна потому, что ему жалко эту милую девушку, о которой он знает только то, что зовут ее Варя и что отец ее, подполковник в отставке, горький пьяница. Не верится ему, однако, что Вадим Маврин, известный чуть ли не всему району под кличкой "Ковбой", действительно влюблен в Варю. Сомневается он, что такой тип вообще в состоянии влюбиться.

Более же всего неприятна Алексею мысль, что Вадим может быть не безразличен Варе. А это вполне вероятно - не случайно же многие часы проводит она у окна. Тому, правда, есть и другие причины: Варя почти не отводит глаз от зеркала, поставленного на подоконник, с поразительным трудолюбием взбивая чуть ли не каждый отдельный волосок своей пышной прически.

С высоты своего пятого этажа Русин хорошо видит окно Вари, живущей тремя этажами ниже его. Вот и сейчас колышется ее тень на занавеске. Значит, она дома и видела, конечно, что происходило на улице, а окно задернула, наверно, только теперь?

Алексею очень неприятно делать эти выводы, и он уходит в комнату отца, чтобы не думать больше о Варе. А с отцом обязательно нужно посоветоваться о переработке повести.

Василий Васильевич снова, кажется, не в духе? Неужели опять приключилось что-то с его профессором или произошла очередная "схватка" с мамой?

Ну да, невозмутимая Анна Павловна что-то слишком уж тщательно прикрывает многочисленные дверцы кухонного шкафа. Обыкновенно она оставляет их распахнутыми, а ящики всех столов в квартире выдвинутыми почти до отказа. Педантично аккуратный Василий Васильевич Русин время от времени приходит в ярость от этой, как он выражается, "жизни нараспашку".

– Если ты не можешь понять, - говорит он в такие минуты своей рассеянной супруге, - что для меня порядок не прихоть, что он мне нужен для моей работы, что он помогает мне думать, то считай меня чудаком, оригиналом, странным человеком, которому кажется почему-то, что дверцы и ящики устраиваются для того, чтобы открывать их лишь по надобности, а в остальное время держать закрытыми. И считайся, пожалуйста, с этой моей прихотью и странным убеждением, будто в противном случае вообще незачем было бы делать дверцы...

Анна Павловна, конечно, делает это не нарочно, а по удивительной своей рассеянности, и потому никак не может понять, чем закрытая дверца шкафа помогает ее мужу. А Василий Васильевич Русин ведет огромную, для всякого другого, может быть, даже непосильную работу по статистике научных фактов. "Всякий другой" упоминается тут в том смысле, что нормальная человеческая память просто не в состоянии запомнить всего того, что он вычитывает у себя в библиотеке, а потом еще и дома.

Такая работа, по мнению не только Алексея, но и его коллег по институту, под силу лишь кибернетической машине. Однако Василий Васильевич успешно конкурирует с такой машиной. Он ведь не только обладает феноменальной природной памятью, но еще и всячески совершенствует ее хорошо продуманной системой запоминания. В эту систему входит и тот порядок, который он завел в институтской библиотеке и особенно в своем домашнем кабинете. Каждый пустяк тут играет роль, помогает сосредоточиться или, наоборот, вызывает раздражение. И это хорошо понимает его сын Алексей, но никак не может понять супруга, преподаватель литературы в старших классах средней школы.