Чтение онлайн

– Бред!..
– шепчет Холмский, с яростью выключая приемник.
– Чистейший бред сумасшедших!..

Но теперь он уже не может мыслить связно:

"Неужели мы согласились?.. Нет, это провокации, наверно! И почему обязательно - "самоубийцы"?.. Там была ошибка... Да, да, была какая-то ошибка! Кто-то ведь предупреждал... Уилкинсон, кажется... И я... Да, я сделал какие-то расчеты, хорошо помню это... И предупредил их. "Самоубийцы"!.. А может быть, и в самом деле? Но нужно же делать что-то... Поговорить... Да, обязательно поговорить с Олегом!"

И он торопливо набирает номер служебного телефона Урусова.

– Это ты, Олег? Мне очень нужно поговорить с тобой? Как себя чувствую? Отлично. Почему не поздоровался?.. Забыл. Ты же знаешь, что я забыл нечто гораздо более серьезное. Ну, так как же, могу я к тебе приехать? Пришлешь машину? Спасибо. Я жду!

11

– Все знаешь, значит?
– притворно улыбаясь, говорит академик Урусов, терпеливо выслушав Холмского.
– Ну и очень хорошо. Плохо только, что источник твоей информации не слишком надежный.

– Спасибо и такому!
– хмуро усмехается Михаил Николаевич.
– Без Британской радиовещательной корпорации вообще бы ничего не знал. Все еще больным меня считаете... А я вспомнил кое-что, и очень важное притом.

– Но ведь и мы не настолько легкомысленны, чтобы согласиться на продолжение эксперимента без учета возможных последствий его. Туда поедут Азбукин, Орешкин и Жислин. Они, как ты знаешь, разбираются в этих вопросах. Азбукин, кстати, должен был еще в прошлом году поехать туда вместо тебя, но заболел. А Жислин - прекрасный математик, расчетами которого...

– Ну, а я?
– нервно перебивает Урусова Холмский.
– Совсем, значит, уже не нужен?

– Тебе нужно еще немного отдохнуть, набраться сил, а как только...

– Ну что вы все в постель меня укладываете!
– злится Холмский.
– Я ведь совершенно здоров. Меня уже и не лечат даже. Доктор Гринберг шампанское со мной пьет. Я уже свободно читаю любую книгу по физике. Освоил даже твой трактат о сверхмультиплетах. И знаешь, в нем есть какие-то элементы "безумия", хотя он написан явно не для сумасшедших.

– И в математической основе восьмеричного способа Гелл-Манна, которым я так широко пользовался, тоже разобрался?
– смеется академик Урусов, очень довольный не столько похвалой друга, сколько столь явными признаками восстановления его памяти.

– Да, потому что вспомнил алгебру Софуса Ли с восемью независимыми компонентами и группой SU. Не совсем, значит, свихнулся? А скоро вообще все вспомню. И учти, все, что я вспоминаю, записываю и в любое время могу тебе представить.

– Правда, записываешь? Это ведь очень важно! Непременно покажи все, что записал. Когда ты смог бы это сделать?

– Да хоть завтра.

12

И вот Холмский мчится на машине Урусова к своему дому, уверенный, что теперь обязательно вспомнит и запишет все свои расчеты, как только сядет за стол. Торопясь, без лифта, вбегает он на второй этаж. От волнения долго не может вставить ключ в замочную скважину. Но вот дверь распахнута. Не проверив, защелкнулась ли она, Михаил Николаевич спешит в свой кабинет. Сбрасывает с письменного стола книги, журналы, газеты. Выхватывает из ящика кипу бумаги и, не найдя ручки, пишет карандашом, торопясь поскорее записать то, что начало всплывать в памяти.

Радуясь и не веря своим глазам, он поспешно пишет несколько секунд, без особого труда вспоминая нужные формулы... Но тут ломается карандаш. С проклятием он бросает его на стол, снова начинает искать ручку. Да вот же она, в боковом кармане пиджака!

Нужно поскорее продолжить запись. Что такое тут, однако?..

Но теперь он уже с трудом разбирает только что написанное, не узнавая собственного почерка.

И вдруг сомнение: а верно ли все это? Откуда во второй формуле греческая буква "тета"? Должна ведь быть "тау"... И корень квадратный не в числителе, а в знаменателе. А почему здесь "постоянная Планка"?

"Нет, что-то тут не так... Явно не так!.."

Холмский в ярости комкает бумагу, бросает ее под стол, вытирает пот со лба. Теперь он уже не в состоянии не только писать, но и связно думать. Сидит некоторое время неподвижно, откинувшись на спинку кресла, отбросив голову назад. Потом встает, расслабленной походкой идет к дивану и почти падает на него...

Снова бешеное мелькание зигзагов осциллограммы перед закрытыми глазами и звенящий в ушах, давящий гул напряженно работающего ускорителя...

Он лежит так почти целый час. Постепенно успокаивается. Встает с дивана, нетвердой походкой идет в ванную и долго умывается холодной водой. Внимательно рассматривает себя в зеркале...

Задумчиво ходит потом по квартире. Останавливается у телефона и несколько минут стоит возле него, прежде чем снять трубку. Но и сняв ее, не набирает номера, а подержав в руках, опускает на рычажки аппарата. И, уже не раздумывая больше, решительно выходит из дому.

Расплатившись с шофером у здания психиатрической клиники, Холмский поднимается на второй этаж и идет в кабинет Александра Львовича Гринберга.

– Ба, кого я вижу!
– радостно восклицает Александр Львович.
– Чем обязан, как говорится?..

– Кладите меня, доктор, на любое свободное место. В крайнем случае и в коридоре полежу, - мрачно произносит Холмский.
– И лечите всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами. Это сейчас очень нужно не только мне. А в том, что я болен, у меня нет уже больше никаких сомнений. Как физик, я все еще в состоянии клинической смерти...

– Ну, зачем же так мрачно?
– пытается обратить все в шутку Александр Львович.
– Я ведь психиатр, и, говорят, неплохой, потому лучше вас знаю, больны вы или нет.

– А где моя память? Почему не могу вспомнить самого главного? Вспоминаю даже то, что казалось давно забытым и во всех подробностях, а то, что было со мной всего три месяца назад...

– Вспомните и это.

– Но когда? А нужно сейчас. Я ведь все знаю. Я слушал радио... И Урусов не отрицает того, что я услышал. Он, правда, делает вид, что они и без меня во всем разберутся, но зачем этот риск? Может быть, прав тогда Чарльз Дэнгард, и они действительно идут на самоубийство?

– Ну зачем же вы так?..