Чтение онлайн

Мао не вел боевых действий ни против Японии, ни против националистов. Россия была в беде и ничем помочь не могла. Поэтому Мао решил использовать сложившуюся ситуацию, чтобы с головой уйти в партийную работу, создав из коммунистической партии мощный и не задающий вопросов механизм, готовый к предстоящей всеобщей гражданской войне против Чан Кайши.

К концу 1941 года число членов партии увеличилось до 700 тысяч человек, более 90 процентов которых вошли в партию после начала войны с Японией. Много молодых энтузиастов пришли к коммунистам из контролируемых националистами районов. Эти юные добровольцы были особенно ценными для Мао, поскольку были неплохо образованны, а он испытывал необходимость в компетентных администраторах, работниках его будущего режима. Большинство участников Великого похода и новобранцы из сельской местности были неграмотными крестьянами. Целью Мао было привлечение молодых добровольцев.

Почти все они пришли в партию в конце 1930-х годов, когда настроение среди молодежи среднего класса стало заметно склоняться влево. Это было время, когда Советская Россия была главным — и, строго говоря, единственным союзником и поставщиком оружия против Японии. Доброе отношение к России было характерно для КПК. Многие считали, что китайские коммунисты искренне стремятся вступить в бой с Японией.

Кроме того, широко распространилось всеобщее разочарование в националистах, неспособных справиться с нищетой и несправедливостью, царившими в Китае. Жестокость коммунистов перед Великим походом была или неизвестна, или забыта, а может быть, сочтена пропагандистским трюком националистов. Кое-кто также верил заявлениям партии о том, что она изменилась и отказалась от старой политики. Некоторое время поведение коммунистов, казалось, подтверждало, что изменения действительно произошли. Многие иностранцы и даже отдельные миссионеры приняли требования красных. Шао Лицзы, медиамагнат националистов в 1937–1938 годах, сделал многое, чтобы стереть из памяти людей кровавое прошлое партии и создать благоприятный образ красных. Тоже самое делала «Красная звезда над Китаем» Эдгара Сноу. Мао усердно доказывал, что коммунистов оклеветали. КПК «всегда была прекрасной» партией, сказал он группе новичков, прибывших в Яньань, «о ней только говорили плохо».

В Яньане, столице Особого района, собралось много молодых добровольцев. К тому времени, как Мао решил разобраться с ними, людей набралось уже более 40 тысяч. Большинство из них составляли выходцы из гоминьдановских районов в возрасте около двадцати лет.

Они пришли в полный восторг, впервые оказавшись в городе, называемом революционной Меккой. Один из молодых волонтеров по прибытии так описывал свои чувства: «Наконец-то мы увидели высоты города Яньань. Мы были так взволнованы, что не сдерживали слез. Еще сидя в грузовике, мы запели «Интернационал» и русский марш».

Он писал, что новички «остро завидовали грязной, провонявшей и потрепанной форме ветеранов. Все им казалось новым, волнующим и загадочным».

Молодежь была зачислена в различные «школы» и «институты» для обучения и знакомства с коммунистической теорией. Но очень скоро большинство из них лишились иллюзий. Самое большое разочарование заключалось в том, что равенство, на чем держался их идеализм, не только полностью отсутствовало, но и принципиально отвергалось режимом. Неравенство проявлялось повсеместно и во всем. Каждая организация имела три уровня кухни. Низшая получала примерно половину мяса и кулинарного жира, предназначенного для средних чинов, элита получала намного больше, а верхушка — специальное питание.

То же касалось и одежды. Хлопок местного производства был грубым и неудобным в носке. Поэтому для более высоких чинов импортировался хлопок лучшего качества. Верхняя одежда Мао была как у всех остальных, но нижнее белье изготавливалось из высококачественного и очень приятного на ощупь материала — об этом рассказал его слуга, занимавшийся стиркой и починкой одежды. Прислуге вообще не было положено белье и носки — отсюда постоянные простуды. Такие вещи, как табак, свечи и письменные принадлежности, тоже распределялись по рангу.

Дети высших руководителей отправлялись в Россию или имели собственных нянек. Жены высших чиновников могли рожать в больницах, где за ними некоторое время ухаживала личная медсестра. Представители более низкого ранга могли отправлять своих детей в элитный детский сад. Относительно небольшое число обычных коммунистов, позволивших себе жениться, обычно старались не заводить детей, в противном случае получая множество проблем.

Спартанские условия жизни и скудная пища приводили к возникновению многих болезней, но только ограниченное число местной элиты имело доступ к медикаментам, которые ввозились специально из занятых националистами районов. У Мао был личный врач из Америки — доктор Джордж Хатем, кроме того, он пользовался услугами русских врачей. Когда ему необходимо было что-то (или кто-то, например физиотерапевт), он обращался в Москву или к Чжоу Эньлаю в Чунцин. Старшие чиновники могли рассчитывать на лечение в специальном госпитале, но туда попадали только по особому разрешению. В госпиталях еда также распределялась по рангу.

В начале японо-китайской войны в Яньане находилась бригада Красного Креста, посланная националистами. Она занималась лечением местных жителей и коммунистов среднего звена. Но режим принял все меры к ее выдворению. Были пущены слухи, что врачи Красного Креста применяют ядовитые лекарства и что они посланы националистами специально, «чтобы убить как можно больше наших товарищей! Они отравляют питьевую воду и распространяют микробы!». Большая часть врачей вскоре уехала. Оставшихся удерживали насильно для лечения красной элиты.

Главным символом привилегий в Яньане был единственный автомобиль (в действительности «скорая помощь»), подаренный китайскими работниками прачечных Нью-Йорка для перевозки раненых. Но только он ни разу не перевез ни одного раненого солдата. Его «приватизировал» Мао для транспортировки своих гостей, включая Эдгара Сноу, в 1939 году. Сноу не оставил этот факт без внимания. «Именно сумасбродство Мао шокировало моего друга-миссионера», — писал он, утверждая, что «это был один из подарков рабочих прачечных, которые были собраны в Яньане, где иногда использовались для перевозки жертв воздушных налетов в ближайшие госпитали». В действительности это транспортное средство было единственным и никогда не возило гражданских раненых. Было точно известно, что это «машина председателя Мао». Даже люди приближенные к верхушке считали, что госпожа Сунь Ятсен подарила эту машину Мао «для личного пользования».

Было очень много откровенной показухи. Один молодой доброволец вспоминал, как весной 1939 года видел Мао, ехавшего в машине вместе с супругой, которая «щеголяла в роскошном темно-красном костюме. Она и Мао ехали по дороге, привлекая всеобщее внимание, и прохожие косо поглядывали на пару».

Мао отлично знал, что его привилегии — больной вопрос. Однажды он пригласил давнюю поклонницу на ужин. После этого он предложил ей заходить почаще, на что она не замедлила согласиться: «Тогда я буду приходить к вам каждое воскресенье, чтобы хорошо поесть». Она заметила, что улыбка на физиономии Мао застыла, и сразу же оробела, сообразив, что сказала что-то лишнее…

Партия пыталась найти оправдание привилегиям. «Это не наши руководящие товарищи просят о привилегиях, — писал один из идеологов КПК. — Это приказ партии. Возьмите, к примеру, председателя Мао: партия может приказать ему каждый день съедать цыпленка».

Такая софистика не могла рассеять широко распространившегося недовольства. Между собой люди говорили: «В Яньане только три вещи равны для всех: солнце, воздух и сортиры». Система привилегий распространялась даже на группу японских коммунистов. Единственным из них, кому официально было позволено заниматься сексом, был их лидер Сандзо Носака. «Мао хотел, чтобы у него было хорошее настроение, — сказал нам бывший японский военнопленный в Яньане, — поэтому он предоставил ему женщину-товарища, чтобы та составила ему компанию. Мы не жаловались, по крайней мере открыто. У людей были жалобы, но они держали их при себе».

Независимо от того, насколько молодое пополнение чувствовало себя разочарованным, люди понимали, что покинуть Яньань они не смогут. Попытка ухода считалась дезертирством, каравшимся, вероятнее всего, смертной казнью. Район Яньаня превратился в тюрьму. Остальной Китай, включая другие партизанские районы, был «внешним миром». Доброволец описал сцену, свидетелем которой стал в госпитале.

«Два человека кричали:

— Мы вовсе не больны! Почему нас привезли сюда! — Судя по акценту, это были участники Великого похода из Цзянси. Они пытались вырваться из рук вооруженных охранников. — Мы только попросили разрешения отправиться домой навестить семьи. Но нам не дали разрешения, объявили сумасшедшими и поместили сюда.