Чтение онлайн

К концу кампании в умах людей накрепко засело представление, что Ван Мин является врагом номер один коммунистической партии и всех ее членов. Теперь он был уже не в том положении, чтобы соперничать с Мао. Тем не менее Мао все еще видел в нем угрозу, потому что этот человек остался несломленным. Через пять лет на его жизнь было совершено еще одно покушение [78] .

Одновременно, в 1943 году, Мао обратил пристальное внимание на Чжоу Эньлая, несмотря на то что Чжоу сотрудничал с Мао, делал для него грязную работу, помог устроить убийство Цзэминя и не дать Ван Мину уехать в Москву для лечения.

Мао хотел большего, чем просто почтительное уважение. Ему нужен был до смерти напуганный, сломленный Чжоу. Террористическая кампания 1942–1943 годов угрожала представить Чжоу шефом шпионской сети. Именно для того, чтобы сфабриковать обвинение против Чжоу, Мао заявил, что все коммунистические организации в контролируемых националистами районах поголовно состоят из шпионов Чана. Ведь именно Чжоу являлся ответственным за эти организации. Чтобы заполучить Чжоу в Яньань и пропустить его через террористическую мясорубку, Мао начал слать грозные телеграммы, требуя прибытия Чжоу из Чунцина. В одной из них, от 15 июня 1943 года, было сказано: «Не тяни время… чтобы избежать людских пересудов». Когда Чжоу в июле прибыл в Яньань, Мао первым делом предупредил его: «Не оставляй свое сердце в стане врага!» Чжоу запаниковал и принялся превозносить Мао в благодарность за «теплую» встречу. В ноябре 1943 года он в течение пяти дней каялся перед Политбюро, утверждая, что «совершил очень тяжкие преступления», был «сообщником» Ван Мина, иначе говоря, был слугой не того господина. Затем он поведал более широкой партийной аудитории, что он и другие партийные руководители были сущим несчастьем и что Мао спас от них партию. Полностью прирученный Чжоу верой и правдой служил Мао до конца своих дней.

Последним человеком, которому Мао решил «обломать клыки», был Пэн Дэхуай, действующий командир 8ПА. Пэн был в оппозиции Мао еще в 1930-х годах. В 1940 году он позволил себе не подчиниться Мао и провел единственную за всю японо-китайскую войну широкомасштабную воинскую операцию красных против японцев. Он сделал еще кое-что, взбесившее Мао ничуть не меньше, — попытался претворить в жизнь некоторые идеалы, которые Мао считал чисто пропагандистскими. «Демократия, свобода, равенство и братство, — утверждал Мао, — есть концепции, которые следует применять только в наших политических целях». Он не уставал бранить Пэна за то, что тот «говорил о них как об истинных идеалах».

Мао терпел Пэна, потому что этот человек был очень полезен для расширения армии и управления базами (на базах, находящихся под управлением Пэна, царила не такая угнетающая атмосфера, как в Яньане, да и отношения коммунистов с местным населением были неплохими). Осенью 1943 года Мао вернул Пэна в Яньань и если не включил его в список своих первоочередных врагов, то только потому, что не хотел иметь дело со слишком большим числом противников одновременно. Пэн не выбирал слова, когда говорил о многих вещах, которые ему не нравились в Яньане, включая попытку Мао создать культ своей личности, — это Пэн считал в корне «неверным». Однажды, беседуя с молодым членом партии, который только что был освобожден из «тюрьмы», Пэн признался, что «в одиночестве очень трудно выстоять с честью».

С начала 1945 года Мао начал кампанию по подрыву репутации Пэна и доверия к нему. На бесконечных митингах прихвостни Мао осыпали его оскорблениями и обвинениями, позже Пэн говорил об этом периоде: «Меня имели сорок дней». Атаки на Пэна не прекращались вплоть до капитуляции Японии, когда Мао понадобились военачальники калибра Пэна, чтобы сражаться с Чан Кайши. К этому времени Мао уже успел поставить на колени всех своих оппонентов.

Вследствие кампании террора, проводимой Мао, у него появилось так много врагов — от новичков рекрутов до ветеранов партии, — что он перестал чувствовать себя в безопасности и удвоил свою личную охрану. Осенью 1942 года была создана специальная «преторианская гвардия». Мао отказался от своей резиденции в Янцзямине и переехал в Цзаоюань — изолированную обитель службы безопасности, расположенную в нескольких километрах от Яньаня. Окруженное высокими стенами и прекрасно охраняемое поместье было местом, от которого все старались держаться подальше. Любой человек, неосмотрительно появившийся поблизости, мог навлечь на себя подозрения в шпионаже. Там Мао построил для себя особое убежище, способное выдержать самые тяжелые бомбардировки.

Но даже Цзаоюань не была в полной мере безопасна. За ней, укрытая ивами и тополями, скрывалась тропа, ведущая через заросли диких хризантем в глубину холмов, в тайное логово. Там, в местечке под названием Хоугоу (Бэк-Ревин) на склоне холма для Мао было построено несколько жилых домов. Тропу расширили, и машина Мао могла проехать до самой двери дома. Только очень ограниченный круг людей знал, что Мао обитал там.

Главная комната Мао, как и во всех его резиденциях, имела второй выход, ведущий в подземное убежище, прорытое до противоположного склона холма. Еще один ход вел прямо к сцене большого зала, и Мао мог выйти на сцену, не появляясь снаружи. Зал и жилые помещения Мао так органично вписались в окружающий пейзаж, что о существовании этих сооружений нельзя было даже заподозрить, пока на них не наткнешься. Но из жилища Мао тропа, ведущая вверх, хорошо просматривалась. Зал для выступлений, как и большинство других общественных зданий в Яньане, проектировался человеком, изучавшим архитектуру в Италии, поэтому внешне напоминал католический собор. Но этот зал не использовался по прямому назначению — в нем было проведено только несколько собраний службы безопасности. Мао хотел, чтобы о нем никто не знал. Сегодня жилище Мао заброшено, а грандиозный зал полуразрушен. Его руины, напоминающие развалины древнего католического храма, окружают только лёссовые холмы и овраги, простирающиеся во все стороны насколько хватает глаз.

Представитель службы безопасности Мао Цзэдуна Ши Чжэ сказал нам: «Я контролировал подступы к тропе, там никому не дозволялось бродить по собственному усмотрению». Только несколько высших партийных руководителей проходили там, и каждый из них мог взять с собой лишь одного телохранителя, который мог сопровождать их до определенного места «не приближаясь к дому Мао Цзэдуна». Далее, непосредственно к жилищу, руководителей провожали люди Мао.

Проводимая Мао кампания террора не обошла и ее организаторов, таких как его заместитель и главный палач Кан Шэн. Ши Чжэ заметил, что Кан в тот период пребывал в большом страхе перед Мао. И хотя он помогал состряпать обвинения против большой шпионской группы в рядах КПК, оно вполне могло рикошетом ударить и по нему, поскольку прошлое Кана было темным. Оставалось тайной, где и когда он вступил в КПК. Свидетелей этого события не нашлось, а поручители, которых он называл, отказывались от знакомства с ним. Мао приходило много писем, бросающих тень на Кана. Утверждали, что он поддался давлению, будучи арестованным националистами. Хуже всего было то, что Димитров (считайте — Сталин) в письме к Мао в декабре 1943 года назвал Кана подозрительным, сказав, что он помогает врагу. Еще в 1940 году русские настаивали, чтобы Кана не допускали к лидерству в партии.

Мао темное прошлое Кана нимало не смущало, скорее даже наоборот. Как и Сталин, использовавший бывших меньшевиков, таких как Вышинский, Мао пользовался уязвимостью людей как способом обеспечить свою безусловную власть над подчиненными. Он оставил Кана главой госбезопасности, ответственным за проверку и обвинение других людей. Кан прожил в страхе перед Мао вплоть до самой смерти в 1975 году, незадолго до которой он в очередной раз обратился к Мао, утверждая, что он чист.

Мао в полной мере использовал склонность Кана к моральным и физическим издевательствам над людьми. Кан был в Москве во время показательных процессов и участвовал в сталинских чистках. Ему нравилось видеть, как люди замирают в ужасе на массовых митингах, ему нравилось мучить свои жертвы. Как и Сталин, иногда приглашавший свои жертвы в кабинет для последнего разговора, Кан испытывал истинное наслаждение, наблюдая, как жертва падает в пропасть в тот момент, когда уже считала себя в безопасности. Это был садист. Он любил рассказывать историю о помещике, стегавшем своих работников кнутом, сделанным из пенисов ослов. Кан тоже был извращенцем. Когда одна пятнадцатилетняя девочка придумала историю о том, как пользовалась своим телом для добывания шпионских сведений, он заставил ее неоднократно повторять рассказ во всех подробностях перед толпой, а сам снова и снова слушал с неослабным вниманием. Связь Мао с Каном укреплялась и тем, что последний поставлял ему эротические журналы и прочую непристойную литературу.

Позже Кан стал козлом отпущения за яньаньский террор, но все, что он делал, он делал только по приказу Мао. Фактически во время кампании Мао ограничил его власть, ставя партийных лидеров во главе каждой ячейки чаще, чем людей из госбезопасности Кана. Партийные лидеры выявляли и осуществляли контроль за большинством жертв, обнаруженных в их же организации. В будущем коммунистическом Китае не будет точной копии советских спецслужб.

Другим товарищем Мао по оружию, изрядно напуганным террористической кампанией, был Лю Шаоци. Не только некоторые организации, названные рассадниками шпионажа, находились в сфере его влияния, но и он сам несколько раз арестовывался националистами, что делало его главным подозреваемым в отступничестве. Если бы он дал хотя бы один повод для недовольства, Мао вполне мог бы сделать из него шпионского резидента. Лю, прибыв в Яньань в конце 1942 года, высказался против террористической кампании, но слабой вспышкой недовольства все и ограничилось. Русский офицер связи Владимиров писал, что Лю, быстро менявший свои взгляды, стал подлизываться к Кан Шэну. Впоследствии Лю строго придерживался линии Мао и сыграл бесславную роль в этой кампании [79] . Поскольку Лю был очень способным, Мао выбрал его на роль второго человека в руководстве, и это положение Лю сохранил вплоть до своего падения во время «культурной революции» 1966 года.

Две женщины, которым предстояло обрести небывалое могущество в будущем, также посетили царство террора: супруга Мао и супруга человека, которому предстояло стать заместителем Мао в «культурной революции», — Линь Бяо. Обе женщины прибыли в Яньань при посредстве партийных организаций, впоследствии объявленных шпионскими центрами. В 1943 году, когда Линь Бяо находился в Чунцине, его жену Е Цюнь привязали к лошади и потащили в тюрьму. К счастью для нее, Линь Бяо был закадычным другом Мао. Вернувшись в Яньань в июле 1943 года, он ворвался в контору партии, в которой велось дело его жены. «Вашу мать! — выругался он и швырнув хлыст на стол. — Мы воюем на фронте, а вы тут в тылу забавляетесь с моей женой». Его супруга была освобождена и полностью оправдана. Страх, который ей пришлось пережить, заставил ее сердце очерстветь. Когда она вместе с мужем поднялась к вершинам власти во время «культурной революции», Е Цюнь сама стала мучительницей.