Неизвестный Мао
Шрифт:
В Яньане, по словам доктора Y, многие знали, что Ван Мина отравили ртутью и что кто-то настойчиво пытается его убить. Слухи быстро распространились, причем не только среди партийных деятелей, но и среди рядовых членов партии, имевших связи среди медицинского персонала. Очень много людей подозревали правду, и Мао почувствовал, что должен уничтожить подозрения на корню. А это означало, что Ван Мин должен публично отречься от обвинений.
1 ноября 1943 года, через неделю после отлета второго российского самолета, Мао созвал высших партийных чиновников на важное совещание. Ван Мин отсутствовал. Главным свидетелем был старый ветеран, которого специально доставили из-под ареста, чтобы тот сказал, что около года назад жена Ван Мина поведала ему об отравлении ее мужа и намекнула, что подозревает в этом Мао. Жена Ван Мина горячо опровергала это утверждение. 15 ноября она написала Мао и Политбюро, что ни она, ни ее муж никогда не имели подобных мыслей и не испытывают к Мао ничего, кроме благодарности. Дело об отравлении было формально закрыто.
Удивительно, до какой степени Мао позволял себе не повиноваться воле Сталина. Москва не могла просто так постоянно отправлять самолеты в Яньань. Более того, вокруг русских в Яньане стали происходить странные вещи. Их радиостанция неожиданно сломалась, причем явно не без помощи со стороны. Их собаки, которых они привозили с собой для обеспечения безопасности сигнализации, а также для защиты от волков, были обнаружены застреленными. Мао осмеливался на подобные выходки, потому что знал, что необходим Сталину. Именно в этот период, в октябре 1943 года, Сталин сказал американцам, что со временем вступит в войну с Японией. Поставки в Китай русского оружия значительно возросли.
Когда Димитров 17 ноября 1943 года снова телеграфировал Мао о необходимости отправить в Россию Ван Мина, Мао не ответил. Димитров 13 декабря написал Ван Мину, и тон его письма был непритворно грустным. Начав с сообщения о том, что с дочерью Ван Мина, которую удочерили Димитровы, все в порядке, он написал: «Что касается Ваших партийных дел, постарайтесь урегулировать их сами. Вмешиваться отсюда не представляется целесообразным».
Однако Сталин решил, что Мао следует предостеречь. Через некоторое время, 22 декабря, он поручил Димитрову написать Мао необычную телеграмму, в которой было изложено следующее: «Само собой понятно, что после роспуска Коминтерна [76] никто из его бывших руководителей не может вмешиваться во внутренние дела компартий. Но… не могу не сказать Вам о той тревоге, которую вызывает у меня положение в Китайской компартии… Я считаю политически ошибочным курс на свертывание борьбы с иноземными оккупантами Китая, а также и замечающееся отклонение от политики единого национального фронта».
76
Это произошло 20 мая 1943 года, но роспуск Коминтерна был формальностью, направленной на умиротворение западных союзников; больших изменений во взаимоотношениях между Москвой и Мао это событие не повлекло.
Сказав, что он имеет «подозрения» относительно главы разведки Мао — Кан Шэна, который «помогает врагу», Димитров перешел к вопросу о том, что «кампания, ведущаяся для изобличения» Ван Мина (и Чжоу Эньлая), тоже «неправильна».
А начал телеграмму Димитров с недвусмысленного сообщения об Аньине: «Что касается Вашего сына, я устроил так, что его зачислили в Военно-политическую академию… Он талантливый молодой человек, и я не сомневаюсь, что Вы найдете в нем надежного и хорошего помощника. Он передает Вам привет».
Димитров не сказал ни слова о давно откладываемом возвращении Аньина в Китай. А упоминание его имени рядом с именем Ван Мина было самым простым и ясным способом дать понять Мао, что его сын является заложником.
Когда Владимиров в январе 1944 года перевел телеграмму Димитрова Мао, его первой реакцией было демонстративное неповиновение. Он немедленно написал ответ. Это было резкое и дерзкое возражение по всем пунктам.
«Товарищу Димитрову
1. Мы не уменьшили борьбу против японских оккупантов. Даже наоборот…
2. Наша линия относительно сотрудничества с «националистами» осталась неизменной…
3. Наши отношения с Чжоу Эньлаем хорошие. Мы не собираемся отрезать его от партии. Чжоу Эньлай делает большие успехи.
4. Ван Мин участвовал в разных антипартийных мероприятиях.
5. Заверяю вас и могу гарантировать, что Китайская коммунистическая партия любит и глубоко уважает товарища Сталина и Советский Союз…
6…Ван Мин не достоин доверия. Он уже был однажды арестован в Шанхае. Многие люди отмечали, что, когда он был в тюрьме, он признавал свое членство в коммунистической партии. После этого он был освобожден [77] . Также говорили о его подозрительных связях с П.А. Мифом [репрессированными в СССР].
77
Это означало, что объяснение Ван Мина о способе его выхода из тюрьмы было неудовлетворительным, а следовательно, подозрительным.
Кан Шэн — человек достойный доверия…
Мао Цзэдун».
Мао был человеком импульсивным, но обычно умел сдерживать эмоции. Однажды он сказал своим людям, выразившим восхищение его «непоколебимым спокойствием» и «безукоризненным самообладанием»: «Нельзя сказать, что я не злюсь. Иногда я настолько зол, что чувствую, как разрываются мои легкие. Но я знаю, что должен владеть собой и не показывать эмоций окружающим».
Вспыльчивость Мао, проявленная в этом случае, для него нехарактерна. Причина тому вовсе не волнение за сына. Его возмутил тот факт, что Москва впервые пошла на шантаж. Но он очень скоро пожалел о взрыве своих эмоций. Он пока не мог позволить себе идти против Москвы, тем более теперь, когда время работает против Германии, Россия вот-вот выступит против Японии и приведет его к власти.
На следующий день Мао сказал Владимирову, что он много думал о телеграмме Димитрова, и спросил, отправлен ли его ответ. Если нет, он, конечно, внесет существенные изменения в его содержание.
Но телеграмма уже ушла, и следующие несколько дней Мао всячески обхаживал Владимирова. 4 января 1944 года он пригласил Владимирова на оперный спектакль и сразу начал разглагольствовать о своем уважении к Советскому Союзу и к И.В. Сталину. Мао сказал, что искренне уважает китайских товарищей, получивших образование или работавших в СССР… На следующий день Мао снова связался с Владимировым. «Очевидно, он понимает, — отметил Владимиров, — что телеграмма, отправленная им Димитрову 2 января, груба и необдуманна». 6-го Мао устроил для русских обед. Все было церемонно, дружелюбно и… подобострастно. На следующий день Мао в девять часов утра пришел к Владимирову один — для него это была середина ночи. Неожиданно Мао заговорил о Ван Мине совсем другим, почти дружелюбным тоном. В конце беседы Мао сел и написал другую телеграмму Димитрову, которую попросил Владимирова отправить как можно скорее. Мао выглядел обеспокоенным, его движения выдавали нервозность и напряжение… Он выглядел очень усталым, словно не спал ни минуты.
Во второй телеграмме Мао откровенно лебезил: «Я искренне благодарен за данные мне инструкции. Я их тщательно изучу и приму соответствующие меры… Что касается внутрипартийных вопросов, политика нашей партии направлена на единство. Такая же политика будет вестись в отношении Ван Мина… В этом я прошу Вас быть уверенным. Все Ваши мысли, все Ваши чувства близки моему сердцу…»
После этого Мао нанес Ван Мину два долгих визита.
25 февраля 1944 года Димитров написал, что очень доволен второй телеграммой Мао. Это и следующие послания были выдержаны в одинаковом тоне: «Мы можем работать вместе».
28 марта Мао попросил Владимирова отправить телеграмму его сыну Аньину. Он писал, чтобы тот не думал о возвращении в Китай. В телеграмме было сказано, что он очень рад успехам сына в учебе. Мао просил сына не волноваться о его здоровье, он чувствует себя хорошо. Также он просил передать теплый привет Мануильскому и Димитрову, которые помогли… китайской революции. Именно им китайские товарищи и их дети обязаны возможностью получить образование и воспитание в России.
Таким образом, Мао сказал Москве: «Я принимаю вашу задержку Аньина в качестве заложника». С этим пониманием Аньип остался в Москве.
А тем временем Димитров предложил Ван Мину пойти на компромисс. Предупредив, что раскол — не его вина, Ван Мин пообещал работать с Мао, но попросил Москву обуздать его.
Результатом стала обоюдная холодность, но все же с преимуществом Мао. Ему было позволено задержать Ван Мина в Яньане и делать с ним все, что он пожелает, в том числе сколько угодно поливать его грязью. В действительности диффамация Ван Мина была главной частью яньаньской террористической кампании начиная с 1942 года. Целью бесконечных митингов и собраний было очернение Вана в глазах членов партии. На одном из таких сборищ, проводимых в отсутствие главного обвиняемого (Мао внимательно следил, чтобы Ван Мин был изолирован от партийных кадров), на сцену вышла жена Ван Мина и заявила, что все обвинения Ложны. Она попросила привести Ван Мина, чтобы он мог прояснить картину. Поскольку никто не шелохнулся, она зарыдала и бросилась в ноги Мао. Горько плача, она молила его о справедливости. Но Мао остался холоден, словно камень.