Неизвестный Мао
Шрифт:
Один из обычаев, соблюдение которого требовало наличных денег, поддающихся измерению, был покупка невесты. В 1939 году невеста стоила 64 юаня. К 1942 году цены были таковы: семилетняя девочка — 700; девочка-подросток — 1300; вдова — 3 тысячи. К 1944 году вдова стоила уже 1,5 миллиона.
Процветало грабительское ростовщичество, в среднем взимаемый процент составлял 30–50 в месяц, как пишет секретарь Се, который упоминает также об астрономическом росте цен от одного базарного дня до другого, когда цены успевали подняться на 15–20 процентов, то есть всего за пять дней. Такой рост инфляции наблюдали только в самые худшие времена до прихода коммунистов. Для того чтобы выручить хоть какие-то деньги, крестьяне были вынуждены продавать урожай заранее, еще на корню, и в момент его созревания полученные деньги составляли приблизительно 5 процентов от цены в момент созревания и уборки.
«Снижение ростовщического процента» было одним из двух главных обещаний коммунистов того времени; другим было обещание снижения земельной ренты. Но в то время как относительно последнего пункта были изданы законодательные акты (которые, правда, мало что значили, так как крестьяне отдавали свой урожай непосредственно государству, а не частному землевладельцу), коммунистический режим так и не поставил заслон увеличению ростовщического процента. По этому поводу было сказано только одно: «Установление процента надо оставить на усмотрение самого народа… а правительство не должно устанавливать слишком низкий процент, так как в этом случае заимствования вообще иссякнут». Поскольку правительство в действительности никому не давало никаких займов, то ему надо было искать другие способы удерживать кредит. В некоторых коммунистических районах верхний предел ростовщического процента был установлен, но в Особом районе режим развязал руки самым алчным слоям частного сектора, обрушив их жадность и своекорыстие на самых беспомощных подданных.
В марте 1944 года правительство остановило печатный станок и принялось изымать из обращения бяньби. Отчасти это была вынужденная мера перед неизбежным появлением первых нерусских иностранцев за пять лет — в Яньань должны были прибыть американская миссия и несколько журналистов. Гиперинфляция портила картину. Но дефляция тоже не обернулась благом для тех, кто погряз в долгах. Как писал об этом Се 22 апреля 1943 года, «нет никакой разницы, поднимается курс денег или падает, страдают всегда те, кто беден… долги, которые они должны были платить, когда цены были чрезмерно высоки, теперь должны быть уплачены за счет продажи их пожитков. Я слышал, что многие крестьяне продают даже тягловый скот».
Опиумный рост был остановлен в это же время. Помимо того что власти не желали, чтобы американцы увидели опиумные плантации, причиной этого послужило еще и перепроизводство наркотика. Действительно, теперь избыток превратился в головную боль. Некоторые твердолобые предлагали по демпинговым ценам сбросить опиум в самом Яньане, но Мао наложил вето на такое решение. Ему отнюдь не были нужны пристрастившиеся к зелью крестьяне. Но некоторые крестьяне действительно оказались на наркотическом крючке, так как занимались выращиванием мака. Режим вынуждал местных жителей отказаться от вредной привычки, для этого были установлены жесткие сроки, при этом обещали «помочь лекарством пристрастившимся к нему» и уверяли, что «бедные» не будут платить за лечение. Но на деле платить приходилось всем, кто хотя бы в минимальной степени был на это способен.
В кругу осведомленных чиновников Мао ответил на нараставшее беспокойство по поводу опийной угрозы тем, что назвал выращивание и продажу опиума одной из «двух ошибок» партии, но тут же, не переводя дыхания, он оправдал обе эти ошибки. Одна ошибка, заявил он 15 января 1945 года, «заключалась в том, что во время Великого похода мы забирали у людей их имущество… но, — тут же добавил он, — иначе мы не смогли бы выжить. Вторая ошибка, — продолжал он, — это то, что вы выращивали одну вещь [моу-ву, то есть опиум], — но если бы мы этого не сделали, нам не удалось бы преодолеть кризис, в котором мы оказались».
Особый район оставался беднейшим в Китае даже спустя годы после того, как Мао стал полновластным руководителем страны. Один гость из коммунистической Венгрии, страны тоже отнюдь не богатой, говорил о «неописуемо жалких и нищих деревнях» близ Яньаня в 1954 году. На самом деле все бывшие коммунистические базы продолжали оставаться беднейшими областями Китая, и причина заключалась как раз в том, что они были коммунистическими. Вот красноречивый диалог между Мао и его шведским почитателем, происшедший в 1962 году.
Мюрдаль. Я только что вернулся из поездки в Яньань.
Мао. Это очень бедная, отсталая и неразвитая… часть страны.
Мюрдаль. Я жил в одной деревне… Мне хотелось узнать о тех изменениях, которые произошли на селе…
Мао. Я думаю, что вы сделали неправильный выбор, что поехали в Яньань… Там можно найти только бедность и отсталость. Это была плохая идея — отправиться в тамошнюю деревню.
Мюрдаль. Но с этими местами связана великая традиция — я имею в виду революцию и войну. В конце концов, все началось именно там.
Мао (перебивая собеседника). Традиция (смеется). Традиция (снова смеется).
Глава 27
Русские идут!
(1945–1946 гг.; возраст 51–52 года)
В феврале 1945 года на Ялтинской конференции Сталин пообещал Рузвельту и Черчиллю, что Россия вступит в войну на Дальнем Востоке через два или три месяца после поражения Германии. Это означало, что Советская армия войдет в Китай и, таким образом, даст Мао долгожданный шанс захватить власть. Мао умно оценил положение еще в 1923 году. «Коммунизм, — сказал он тогда, — должен быть принесен в Китай с севера русской армией». Теперь, двадцать два года спустя, эта мечта становилась реальностью.
Сталину не пришлось убеждать Рузвельта и Черчилля позволить ему вступить в заключительную часть войны с Японией. Они сами этого хотели. В то время американская атомная бомба еще не была испытана, и союзники думали, что вступление Советского Союза в войну ускорит поражение Японии и поможет сократить потери союзников. Два западных лидера приняли также сталинские требования о «компенсации»; кажется, ни Рузвельт, ни Черчилль не поняли, что Сталину не нужны приманки и убеждения. Они согласились не только на сохранение статус-кво во Внешней Монголии (то есть фактически позволив Сталину сохранить ее за собой), но и на то, чтобы повернуть назад стрелки часов истории и восстановить царские привилегии в Китае, включая экстерриториальный контроль над Китайско-Восточной железной дорогой и двумя главными портами Маньчжурии [82] .
82
В Ялтинской декларации эти уступки представлены как репарации, которые Япония должна выплатить России, но в действительности они были мошеннически сделаны за счет Китая. Черчилль приветствовал такое решение, на основании того, что «любое требование России о возмещении ущерба за счет Китая будет благоприятствовать выгодному для нас решению о Гонконге». Хотя сделка напрямую касалась территории Китая, китайское правительство не было поставлено об этом в известность, не говоря уже о том, чтобы с ним проконсультировались по данному вопросу. Более того, США отдали себя на милость Сталину, согласившись ждать его разрешения перед гем, как проинформировать о решении Чан Кайши, чем поставили себя в весьма стесненное положение, так как взяли на себя ответственность за получение согласия от Чана. В результате генералиссимус Чан Кайши не был признан США до 15 июня 1945 года, то есть в течение четырех месяцев. Непризнанность впоследствии создала множество трудностей и проблем.
Сталин воспользовался вступлением в войну против Японии в самый последний момент в качестве предлога для того, чтобы вторгнуться в Китай и создать для Мао условия захвата им власти. Намек был сделан сразу же по окончании Ялтинской конференции, 18 февраля 1945 года, когда рупор русского правительства, газета «Известия», написала о желании Москвы решить дальневосточную проблему при самом внимательном учете интересов китайских коммунистов.
Мао пришел в настоящий экстаз, его добрые чувства к русским возросли до такой степени, что он начал интересоваться их сексуальным благополучием. Несколько дней спустя, 26 февраля 1945 года, он спросил у русского посланника Владимирова: «Неужели вам не понравилась здесь ни одна хорошенькая женщина? Скажите, не стесняйтесь». К этой теме Мао вернулся неделю спустя: «Не правда ли, здесь есть немало красивых женщин? К тому же очень здоровых. Вам так не кажется? Может быть, Орлов хотел бы найти для себя такую? Или вы сами положили на какую-нибудь из них глаз?»
Владимиров писал:
«…К вечеру девушка действительно пришла… Она застенчиво поздоровалась, сказав, что пришла прибраться в доме…
Я вынес стул и поставил его под наше единственное дерево у стены. Она села, напряженно и натянуто улыбаясь. Правда, она потом дружелюбно отвечала на мои вопросы и настороженно ожидала продолжения, положив ногу на ногу. У нее были красивые маленькие ножки, обутые в плетеные сандалии…
Она действительно оказалась потрясающей девушкой!
…Она сказала мне, что недавно поступила в университет. Как же она была молода…»