Чтение онлайн

Из-за взбудораженных чувств Дарьян суть услышанного до конца не осознал, но кивнул.

Наутро ближний круг вновь собрался у конюшни. На взгляд – десятков шесть человек. Парни приглушённо галдели, надевали учебную кожаную броню, застёгивали ремешки, затягивали шнуровки. Им помогали расторопные мальчишки. Один усердно натягивал перчатку без пальцев на подставленную ладонь стоящего подле своего насеста Ратмира.

На дальнем от конюшни углу жеребятника Дарьян в теньке под свесом крыши подпирал плечом бревенчатую стену. Идти, в общем-то, не хотел и ничего не решил, но после того, как услышал на ратной поляне гул голосов, повлекло туда неведомой силой.

Неужто княжич правду сказал? Возьмёт обучаться? Не верилось. Пекаря? Зачем ему это? Солгал? Пошутил?.. Тоже не вяжется: глупое это враньё или шутка.

Наглость и ненависть краснощёкого и нескольких его дружбанов не пугали. Вряд ли посмеют подловить или прилюдно издеваться, если сам княжич позвал.

Скалой в бурных водах среди толчеи, уперев руки в бока, стоял Заруба – наставник ближнего круга. Поглядывал по сторонам, приподнимая тяжёлые брови, бросал короткие приказы, которые исполнялись прежде, чем успевал договорить. Вскоре заметил подглядывающего плугаря и нехотя махнул рукой подойти.

Во взгляде, скользнувшем по парню, когда тот приблизился, было явное недовольство, губы скривились.

– Иди возьми нательную защиту и оружие, – мимолётно скосил глаза в сторону Ратмира, словно конь в узде на хозяина.

В конюшне, напротив входа, имелась настоящая маленькая оружейная, тёмная, заваленная добром, заставленная бочками с деревянными и железными учебными мечами. Вдоль стен на земле стояли обитые металлической лентой сундуки, сейчас открытые, наполовину пустые, над ними рядами шли полки, заваленные нужной в бою всячиной, потёртой и засаленной так, что изначальный цвет уже не разобрать. Дух конюшни здесь перебивал запах металла, окалины и человеческого пота.

Стараясь не мешать ярам копаться на полках и в сундуках, пропуская проворных мальчишек, которые быстро отыскивали требуемое и убегали, Дарьян прошёл к бочкам с мечами. Сегодня все брали деревянные. По рукоятям было видно, что оружие не единожды побывало в «бою», или подмотанная на черен замшевая лента истёрлась, или виднелись зазубрены, сколы, а значит, у этих мечей есть хозяева.

Раздумывал долго, пока на крестовине одного, самого дальнего и самом большого, не заметил пыль. Его и потянул.

– Полегче возьми, – прозвучал за спиной ленивый голос, —по первости руки и с деревянным перетрудишь, завтра и держать его не сможешь, не то что биться.

Молодой яр с точно такой же как у Ратмира золотой косой вытащил небольшой клинок, не глядя подал Дарьяну. Сам взял похожий, подхватил один из круглых щитов, приставленных к стене, тоже не самый крупный, и вышел.

Заруба велел встать плугарю против Есения. Переносица у кудрявого распухла сильнее, под глазами набрякли сизые мешки. Вчерашняя победа показалась Дарьяну лживой, украденной.

Сегодня пары стояли вразброс, общего сражения не намечалось. Перед началом поединков наставник огласил правила, известные наверняка всем, кроме Дарьяна: без разрешения на свободный бой увечащих ударов по голове и в пах не наносить. Камнями и землёй не швыряться.

Взгляд Есения был неуловим. От детских неумелых выпадов кудрявый без усилий отбивался. Ещё легче – уворачивался. Хотя наколотить противнику синяков, или, скажем, нос разбить, мог бы запросто.

Такую возможность после вчерашнего поражения яр бы не упустил, непременно бы всем показал кто тут чего стоит. Но этот кудрявый из другого теста. Даже сейчас, с разбитым лицом, ему как-то удавалось хранить спокойное достоинство.

Наставник наконец гаркнул: «Мир!». Дарьян весь взмок от беспрестанного махания, тяжело дышал, как если бы в полдень пахал целину. Чёлка колола глаза острыми мокрыми прядями, а затёкшие на рукояти пальцы пришлось по одному разгибать другой рукой. Есений же лишь утёр рукавом лоб, едва покрывшийся испариной.

– Прости за вчерашнее, – тихо буркнул Дарьян.

Есений внимательно на него посмотрел, промолчал.

Зато в следующем поединке заметно оживился, под противника начал подстраиваться, нарочно замедлялся, и тем давал время сориентироваться. Дарьян выдохнул с облегчением: извинение принято!

Заруба к ним не подходил, расхаживал меж ярами, ронял указания, крепко и коротко осаживал за ошибки.

Когда снова объявил мировую, все мечи тут же бессильно опустились.

– Я тебя помню, – сказал Есений так тихо, что Дарьян, уже всерьёз заподозривший у него врождённую немоту, едва расслышал.

Они ещё стояли на поляне. Не сговариваясь, оба решили переждать толкотню в ратном углу и сложить оружие позже. Дарьян в изумлении на Есения уставился, но тот лишь жал губы, давил улыбку, и, не торопясь, расшнуровывал наруч.

Помнит?!

Тонкая фигура с гордой осанкой, светлые ровные локоны, словно их обладатель спит в коклюшках… – никого даже близко похожего вытянуть из памяти не получалось.

А потом перед глазами возник коротко стриженный мальчишка с копной совершенно белых завитков. Его лицо появилось над высокими перилами второго яруса. Самому Дарьяну только исполнилось семь, он затаился внизу, в большой тёмной передне княжеских хором. Мальчишка был постарше, оценивающе пригляделся умными глазками и поманил к себе.

Потом вместе, крадучись, миновали ещё несколько тёмных коридоров и лестниц и через дверцу в потолке пробрались под крышу, а затем долго в скачущем свете стеклянного фонаря прыгали по перекладинам и пролазили в такие узкие дыры, что толстый кот застрял бы.

Наконец впереди, как из бочки, загудели голоса, мальчишки оставили фонарь и со взрослой осторожностью улеглись ничком у просвета меж досок. Внизу за длинным тёмным столом чинно восседали и решали важное степенные мужи. Все как на подбор с суровыми лицами и благообразными бородами.

Все, кроме высокого светловолосого юноши с необычайным для его лет твёрдым, напористым взглядом. Он сидел по правую руку от князя елагов, седовласого, прямого, словно жердь, старика с белыми слепыми глазами. Был среди собравшихся и купец Велигост Радовитович.

Мальчишку, что привёл подслушать это заседание, Дарьян знал – Есений. Тогда – второй сын елажского князя, а теперь, после того, как старшего брата несколько лет назад убила на охоте стрела, хозяин которой не нашёлся, – сын единственный, провозглашённый наследным княжичем и получивший о том в качестве положенного свидетельства особую печатку.