Немного зло и горько о любви
Шрифт:
А потом…
Потом меняется сценарий…
Открой глаза, открой глаза, слышишь, открой глаза, посмотри, в сценарии нет праздника…
Да…
«НЕТ!» – вопит абортированный в небытие праздник…
Канет в никуда…
Сухой горячий жар под веками…
Тяжелая гортань…
Плачь, плачь, плачь, а то горло не выдержит обращенного внутрь вопля,
гаси боль гортани живым коньяком,
а потом закрой глаза и смотри, как зарождается новое алое облако, лелей его, питай кровью надежд…
Ты – плантация для выращивания высокопробных грез, оранжерея Коллекционера боли…
Вот научусь расставаться с несбывшимися праздниками, аккуратно срезая с радужки приросшие алые облака…
или…
Научусь не смыкать глаза, чтобы не дать зародиться дыханию облака…
или…
Когда в сведенных ладонях ребер задыхается птенец сердца,
трудно только первые несколько часов…
только первые несколько сот часов…
только самую первую тысячу…
и вторую…
и третью…
а потом наступает утро…
наступает на горло нечаянно…
но три пары железных сапог уже сношены,
и три короба железных хлебов съедены,
и в трех котлах душа искупана,
и хваткой серого утра на горле
можно попросту пренебречь…
Каждый день, слетающий для меня с Твоих уст, Господи, я целовала вослед.
Не умела смотреть в завтра, тактично отворачивалась – вдруг оно робко, вдруг не решится ко мне, это «завтра», слетающее вниз с выдохом Бога, – ведь Ты выдыхал мне время, Господи, и потому я жила, жила, жила целую вечность…
Ты и сейчас выдыхаешь мне время, вдыхая мою неготовность, неизменную неготовность, ведь я смотрю во вчера, чтобы сказать «спасибо» сегодня, за то, что мучительно не сбывалось, рвалось, таяло, исторгало вечное «Почему?!».
Ты выдыхаешь мне «ныне» и помещаешь в любовь, отъяв все «вчера».
Они уносятся легкими птицами, касаясь щеки на прощание, летят в светлую ночь, унося притороченные к окольцованным лапкам мои нескладные хроники…
Любовь – Твой вечный аргумент и метод, Твой тигель и колба, плавильный жар и штатив, ею творишь из меня беспримесность, стану однажды совсем легка, и, выдохнув последнее «ныне», Ты вберешь меня насовсем…
Глава 11
Когда была в больнице у Леры, зашла не в ту дверь, попала в приемный покой, там высокая девушка нервно мерила шагами коридор возле смотровой. Выкручивала себе пальцы. Плакала то тихо, то вдруг взрыдывала. Приехала с кем-то на скорой. С кем-то, кому сейчас сильно плохо, видимо.
Смотрела на нее, сознавая, что ангел-губитель прошел мимо меня, но коснулся ее дома. Как-то очень отчетливо ощутила эту ее отделенность помеченных бедой от тех, кто хотя бы сегодня сокрыт убежищем благополучности.
А еще ощутила непроницаемость невидимого барьера между теми, кто сейчас в горе, и теми, кто вне.
И хотя беда касается каждого в свое время, и хотя мы вроде бы все перемешаны в мире, коконы горя отделяют нас от мира благополучия напрочь…
Сергей этот еще… опасна смесь сострадания и ответственности за внушенную тобой любовь,
куда бы ни попали брызги этой пены – везде прожгут дыру, и будет драная вуаль вместо души, и будут в ней застревать ночные нетопыри…
Лера относится к тому редкому, блаженному типу людей, что всегда стараются мысленно извинить Бога за сделанное или несделанное, – так с природной деликатностью решают они проблему теодицеи для себя лично.
А для меня люди – существа загадочные до потусторонности подчас, я их робею каждого: продавщиц. Прохожих. Почтальона. Подростков во дворе.
Нет, я их не боюсь, господибожемой, конечно же нет!
Могу и на группу малолеток наехать, если достают своими воплями.
Могу с наркоманом постоять поговорить.
Могу в метро отшить пьяного дебила, пристающего к девушке, не знающей, куда уже деваться от него.
Но я именно что робею непонятности устройствакаждого отдельного человека.
Зачем, к примеру, у него такой голос, зачем он гортанно хохочет, делает вот этот нелепый жест рукой?
Зачем у нее такие волосы, ногти, помада?
Кто рисовал тканевые узоры, повергающие меня в эстетический ступор, но явно пришедшиеся по вкусу обладательнице кофточки?!
Как они взаимодействуют с миром, все эти люди? И тот ли это самый мир, с которым имею дело я? Из того ли воздуха кислород попадает им в кровь, та ли вода составляет их организм, или это какая-то тяжелая вода!
Наверное, это ксенофобия у меня такая, древний такой страх перед иноплеменниками, у которых и боги, и наряды, и пища – все иное.
При этом я толерантна к нетрадиционно ориентированным людям, страдающим от кондовости социума, меня не повергают в ступор геи, фрики всех форматов, диссиденты, еретики. Я вообще часто вспоминаю слова Христа, что всякие парии вообще идут в Царство Небесное прежде других, особенно религиозников фальшивых, и я понимаю, почему, – они искренни в том, что есть.
А напускная религиозность – лучшая из ширм для сокрытия правды о себе самом от себя же…
Меня озадачивают именно обычные люди, и имя им легион.
Это вот самое племя и мучит своей загадочностью, непрорисованностью черт, что ли… и невнятностью мотиваций своих.
И вот бреду я, вечер, в лужах – желтый фонарный свет. В воздухе – стынь. В голове – очередная фигня. В душе – страдания по той же фигне.
Уже поздно, но машин еще много, и светофоры игнорировать нельзя.
Стою, жду зеленый, чтобы перейти Фонтанку по мосту. Двое пацанов несутся мимо – прямо на дорогу, машина едва уворачивается, чтоб не сбить их. Уф, пронесло.
Подбегают к перилам моста – там кто-то оставил две бутылки из-под пива. Тот, что поменьше, весь такой энергичный, острый, хватает бутылку, осматривает придирчиво колечко горлышка, видимо, замечает скол и издает горестный возглас. Тут же мгновенно перетасовывает эмоции, весь переливается в острую горячую злость и кричит, приседая: «На хрена мне такая пляцкая жисссьть?!»