Чтение онлайн

Чаще всего это бабочка или цветок. Сзади пришивается английская булавка – самая маленькая из набора. Выше ценится застежка, аккуратненько расшатанная, выломанная из пионерского, ну или любого другого значка, – но на пионерском она «золотая», а не тускло-стальная, как на прочих.

Летние каникулы, и Жанна – моя двоюродная сестра – впервые приезжает к нам в гости.

Она из Ленинграда. Ле-ни-нград –делю слово на неравные клубочки звуков.

Мне десять лет, Жанне – двенадцать.

Папа у нее инженер, а мама…

С ней все обстоит загадочно: никогда не виданная тетя больна «диа-бетом» – так, покачивая головой, говорит мама. Мне почему-то видится это так: прекрасная печальная женщина с рубиновой диа-демой на русых волосах сидит в кресле, прикрыв глаза рукой, бледна от боли. «Жанна, – зовет она дочку слабым голосом, – детка, где ты?»

А толстенькая Жанна – вот она, тут: щурит на меня маленькие синие глазки и привычно командует, потроша мои скудные запасы бисера, – она тоже хочет плести «брошки». Властно так распоряжается. По праву старшей? Умной? Или просто более любимой девочки…

Я помню Жанну по прошлому лету у бабушки в деревне, куда нас, внуков, свезли на лето из разных городов.

Родители, уезжая, оставляют бабушке кульки со всякими сластями для нас. Все эти сокровища хранятся в «сладком» шкафу – стекла в темных рамах дверок затянуты изнутри желтоватой кисеей, замка нет.

Пакет с крохотными шоколадками – похожие сейчас подают с фирменным кофе в хороших отелях – привез Жаннин папа. На каждой нарисован утенок.

Эти малюсенькие копии обычных шоколадных плиток будоражат мое сознание, а утенки пленяют сердце задорным видом и веселыми круглыми глазами.

Каждое утро, пока дети спят, а бабушка уходит за молоком, я открываю «сладкий» шкаф и вдыхаю смешанный запах конфетной бумаги, шоколада и чего-то еще невнятного, тревожного, как если бы пролилась микстура от кашля.

От смеси запахов всякий раз страшно хочется чихнуть, и я свожу чуть согнутые коленки, зажимаю нос и сильно тру переносицу указательным пальцем, давя позыв.

Отразив «чихальную атаку», запускаю руку в кучу прохладно шелковых шоколадочек, медленно перебираю пальцами в тихо шелестящей массе, вынимаю горсть разноцветных сокровищ, рассматриваю и легонько глажу каждого утенка. И ссыпаю плиточки назад в пакет.

Мне не хочется их есть – влечет сам процесс трогания, словно так я со-общаюсь с миром дивных предметов, с миром почти фантастическим, в который – я чувствую – мне почему-то нет хода…

Папа другой двоюродной сестры – Ляли – тоже привез много конфет – «Гулливеры», «мишки», «коровки».

О папе третьей сестры – москвички Таты – бабушка уважительно говорит: «Петр Иваныч – начальник треста». Таткин отец передал бабушке для нас всякие, никогда не виданные раньше, заграничные сладости.

Из всех диковин больше всего меня пленяет вишневая «жевачка»: тонкие, сероватые, шершавые от сахарного талька прямоугольнички в мягкой фольге и белой бумаге. На белой обертке лаково нарисованы темно-бордовые вишенки.

У «жевачки» горьковато-тонкий привкус разгрызенной вишневой косточки, от него замирают мои летучие мысли…

Тем же летом в мою жизнь попадает еще одна вещь из «Мира-других-людей-и-их-предметов». О ней буду помнить всегда. Даже не о ней самой, а о том, кто подарил ее, – Таткин папа, тот самый «Петр Иваныч – начальник», приехавший из Москвы на выходные.

В то утро он уже успел набегаться с визжащей от восторга пятилетней дочкой и уселся на террасе с газетой. Но тут бабушка просит его сходить в магазин, он взглядывет на меня, сидящую с книжкой в углу дивана, и говорит: «Сходим вместе?»

Я киваю, цепляюсь за руку. У него толстенькие пальцы, жесткая ладонь, и он так же крепко держит за руку меня, как, наверное, и свою маленькую Татку. Или мне хочется так думать…

В магазине он достает большой кошелек, распахивает, как книжку, и я замечаю в прозрачном «окошке» объемную картинку – красивая японка подмигивает блестящим глазом.

Ах, как я любила объемные картинки! Ходила любоваться на них в канцелярский магазин – там продавались календарики с такими. Но те картинки – мутноватые, жесткие – показались вдруг такими убогими в сравнении с этой четко видной японкой – вежливой и лукавой, с темными волосами, алыми губами и такими живыми глазами…

И тут Таткин папа вынимает из бумажника «японку» и подает мне.

«На память», – говорит.

Я бы никогда не попросила такое, да что там – я даже в мыслях не примеряла это сокровище к себе. А он просто взял и подарил.

«На память»…

О, память осталась. Я и сейчас, вспоминая об этом, замираю от памяти ощущения внезапного счастья, от чуда касания щедрости ко мне – чужому ребенку.

…Каждое утро бабушка выдает нам по горке разных сладостей.

И начинается ритуал узнавания: «это от меня конфета», «это от меня жевачка», «это от меня шоколадка».

От меня ничего нет.

Маме не до сладостей – она занята недавно родившимися близнецам, а папе ни до кого вообще.

Ляля и Тата – малявки, мало что понимающие в распределении благ, а Жанна косится на меня: «Это несправедливо, – важно заявляет она всякий раз, – что нам от тебя ничего нет, а тебе от нас есть!»

Я робею, молчу и почему-то стыжусь того, что щемяще-любимые утята с шоколадок – «от нее»…

И вот Жанна гостит у нас на юге.

Она приехала на месяц летних каникул.

А потом мы вместе полетим в Ле-ни-нград\

И я буду гостить у нее, и уже видится мне: красивая Жаннина мама с таинственной «диадемовой» болезнью протягивает мне тонкую руку: «Здравствуй, детка!»

А дочка ее – маленькая толстенькая барыня, ее надо просто потерпеть. Сегодня. Завтра. Каждый день.

…Она как-то умудряется подчинить себе всех в нашей семье. И маму, и меня.

Даже папа не приходит этот месяц домой, а пьет где-то в деревне у родственников – и Жанна все не возьмет в толк, почему же я так его боюсь. Она же не видела его пьяным. Впрочем, и трезвым.

Подчинить меня легко, и я не знаю, как быть с тем, что мной управляет недобрая девочка. Но мама – строгая моя мама – она тоже старается угодить Жанне!