Чтение онлайн

Через год у нас родилась девочка. Надо ли говорить, что вторую дочку я назвал Лера.

У меня остался ее ноут. Иногда я читаю ее дневник, и плевать я хотел на то, этично это или нет. Она была вне этих правил.

Я по-прежнему мало что понимаю в ее дневниковых записях, словно они писаны шифром, но энергия ее слов меня как-то успокаивает… «Умиротворяет» – сказала бы она.

Там в дневнике есть страница с названием «Немного зло и горько о любви».

Я перечитываю ее чаще, чем остальное. Не потому, что там что-то вроде эротики. Потому что Лера лучше всего слышится именно там.

«Когда человек мечтает о любви – ведь он мечтает, чтобы его любили, конечно же, потому что глупо же мечтать о том, чтобы любить самому, – бери и люби, делом, словом, телом, волей…

Оно, конечно, и так. Можно сформировать в себе „любовную“ интенцию и следовать ей, совершая маленькие каждодневные дела любви.

Тягота в том, что стоит разжать устающие от напряжения пальцы, как бремя падает и ударяется оземь, не оборачиваясь при этом ни зайцем быстрым, ни лисицей золотой…

Иными словами, тягота в том, что самоне любится, даже если полагаешь всю силу и волю, чтобы любить.

А волей – устаёшь всё же…

Когда человек мечтает о любви, то, вероятно, о том, чтобы любовь пришла извне,

превысив любые его воли и интенции,

пришла одновременно и однородно к тебе и другому, объединив собой, вобрав в себя, отъединив от всех, всех…

И вот она пришла тогда с Сережей вместе и с ним же ушла.

Ушла, потому что я сказала ей: „Тебя нет“.

А она взяла и вернулась. Без Сережи. Без никого. Это я всё пытаюсь именовать ее „Маша“, „Сережа“, „Лика“… а она смеется и просто есть. Бегает под кожей пузырьками шам-

панского. Я живу и люблю, и неважно, что неясно кого. Нет, я, определенно, дура. А и пусть!

Сегодня вдруг вспомнила декартов принцип cogito.

Набрала на клавиатуре Cogito. Улыбнулась невольной ассоциации: coito, или, в более привычной русскому глазу форме – коитус.

Cogito ergo sum – „мыслю – следовательно существую!“

„И познает человек жену свою…“ – вспомнилось библейское выражение.

А вот возьму и запишу всё, что думаю!»

…японец всматривается в вагину и называет это «наблюдением вечности», а ты – неясный возлюбленный – ты наблюдаешь меня…

исполненный очей – ибо смотришь в меня эндоскопами пальцев, запускаешь зонд языка и истово темнеешь радужкой в тон кожи лепестков моей орхидеи…

вот твой главный соглядатай, минуя приделы храма, входит в святая святых и, не в силах, не в силах предстоять увиденному, мечется, порываясь уйти-вернуться-уйти-остаться-на-совсем-уйти…

мощный посыл познанияударяет разрядом в твой мозг, и соглядатай всем собой транслирует мне знания обо мне же, но брайль мешается с морзе, и скорость передачи такова, что не поспеваю…

потом пойму, потом, сейчас возможно лишь эхом вторить восхитительно-дерзким конвульсиям познания, лишь благо-

говеть пред силой твоего стремления к тайнам меня, и плавить, плавить жаркой вагиной золото неистовой нежности, и замереть вместе с тобой…

точка недыхания двоих…

а потом смотреть сквозь марево ресниц, как ты глотаешь воздух, ты, всплывший на поверхность из глубин «познания»…

и еретически улыбаться игре звукосмыслов: coito! ergo sum…

…укори меня за девочковость,

покачай головой, наблюдая мои старания выловить из воды солнечный блик…

забавны мои попытки приручить золотую радость, прикормить, привязать, залучить навсегда —

она дышит, где хочет…

ладошки мокрые от тяжелой воды, мокрые, от ловли лунного зайца в светлой реке, устали обшаривать гладкую стену в поисках спасительной кнопки выхода.

Стану к стене спиной, улыбнусь в темноту, как взрослая,

и снова дождусь золотистого глюка тебя в герметичном отсеке судьбы.

Галлюцинаций страшишься, пока не подружишься с ними,

пока не полюбишь всей крепостью и слабостью, безумьем и разумом,

и любишь,

пока не порвется томительная паутинка секрета, сочащегося из сердца,

пока не…

но пока не

Узкие пальцы, умные, подрагивающие, сканируют рельефы, считывают частоты, запоминают контуры,

заходятся в бэк-вокале к финалу,

протяжный спиричуэлс тела – зрелого, чуть увядшего, утомленного, тяжелого тела,

тела – прибежища, заземляющего мою душу,

тела-укрытия, замыкающего ток мысли,

если любовь есть глюк,—

а почему бы нет? —

то глюкометрия тел есть невесомейшее из занятий,

невесомейшее, как счастье,

как отзвук последней ноты джазо-френии песни,

песни песней…

Забрала к себе Кафку. Йолки… Это я ее убила, не уберегла. Надо было увозить ее от Влада в первый же день. К себе. Вместе смотрели бы сны про Коллекционера боли… и жили бы, сколько получилось бы… Егор ловит мое состояние безошибочно. Как поймал и меня саму, когда Влад «разжал руки». Мне было бы хорошо, если бы не было так плохо…

Я не полетела с ней в Венецию, потому что боюсь летать. И никакой красотой места меня не соблазнить. Заставить меня лететь может только жесткая необходимость, когда другого выхода нет.

Боялась ли она лететь?

Вроде бы нет… голос по телефону такой был взбудораженный, радостный… был, да…

Теперь голос ее звучит только в книге – какой молодец все-таки Влад, что издал ее книгу, благослови его Бог…

Книга рассказов о клиентах – странное слово, дурацкое, ведь эти люди приходили к ней не за услугой… они были как… как прихожане, вот! И Лера – как кроткий служка у алтаря…

Она так всё видела обо всех, что это понимание было словно ранение, несовместимое с жизнью…

И ее смерть была как древняя ремарка на странице Книги Книг:

…И ходила пред Богом, и не стало ее, потому что Бог взял ее…

«И не стало ее», осталась лишь маленькая книжка новелл «Жизнь как перформанс».

В десятое лето детства мы увлеченно собираем из бисера «брошки».