Чтение онлайн

Он вздыхает, замолкает и ерошит волосы. Серый согласен с каждым его словом. Да, Михась при настроении вполне способен полезть внутрь руин. А там уже могло случиться что угодно. Вполне возможно, что эти два лучших друга лежат внутри часовни, придавленные обвалившейся стеной, и даже не в состоянии позвать на помощь.

– Тогда идем туда! – Верочка разворачивается, снова включает фонарь, но Прапор аккуратно придерживает ее за плечо.

– Девочки, может, подождете нас дома? – говорит он.

И Серый прекрасно понимает сомнение на его лице. Кладбище и днем-то не вызывает желания прогуляться, а сейчас – тем более.

– Ты за кого меня принимаешь, Прапор? – возмущается Верочка, оттолкнув руку. – Думаешь, после всего я какого-то кладбища испугаюсь?! Я пойду!

– А если Михась ранен? Не могил, так крови точно испугаешься. Подумай о детях, Вер, – резонно спрашивает Прапор и выразительно смотрит на Олесю.

Та озадаченно моргает. Тимур соображает быстрее и шепчет ей пару слов на ухо.

– Я не пойду! – театральным голосом говорит Олеся и хватает Верочку под локоть. – Там страшно! Верочка, миленькая, останься со мной, а? Я одна с ума сойду!

– Да, Вер, – поддакивает мама. – И наверняка нужно будет лекарства подготовить, повязки, бинты, шприцы… Ты разбираешься в этом лучше меня.

Верочка неохотно уступает. Олеся, щебеча о чем-то неважном, уводит ее в дом. Все проверяют фонари, и Прапор ведет группу на кладбище.

Ворота открываются со зловещим скрипом, лучи сразу же выхватывают лица на памятниках, скользят по цветам, оградам. Свежая голубая краска на скамейках и столиках бросает холодные блики. У некоторых крестов лежит нехитрое подношение: пара конфет, наполненные рюмки, кусочек хлеба. Серого пробирает нечто ледяное и горькое, очень знакомое по другим деревням и квартирам, чьи хозяева исчезли прямо из постелей. На этих могилах лежит точно такой же отпечаток личного, словно к этим людям постоянно ходят родственники из деревни, убирают, красят, поминают, рассказывают последние новости и вырывают сорняки из земли. Но разум понимает, что это работа близнецов. В деревне больше никого нет, и ходить к почившим, помнить о них, кроме хозяев, некому.

– Душераздирающее зрелище, – тихонько шепчет Вадик, вторя мыслям Серого, и ненавязчиво придвигается ближе. – И будь поспокойнее.

– А? – Серый непонимающе оглядывается, поправляя тяжелый налобный фонарь.

Свет падает на брата. Тот щурится и прикрывает рукой блеснувшие мигательной перепонкой глаза. За его спиной скользящая по светлому памятнику тень поводит огромным клювом и недовольно распускает перья.

– Я говорю, спокойнее. У тебя глаза… серебрятся, – шепчет Вадик и дергает Серого за волосы. – И волосы становятся другими.

Серый невольно косится на длинную челку и действительно видит среди пепельных тонкие черные и белые прядки, переливающиеся странным блеском, словно снег. Из-за чего вдруг идут изменения и как их остановить, Серый не понимает, но замирает и послушно дышит. Ледяная рука, сжавшая живот, медленно разжимает пальцы. Вадик смотрит и ждет, невозмутимый. За его спиной колышется тень огромного ворона.

– Вот, теперь нормально, – улыбается Вадик и тянет его за остальными, пока они не обратили на них внимание. Мама уже оглядывается.

– Вы чего отстали? – понизив голос, спрашивает она.

– Ремень на фонаре поправляли, – беспечно отвечает Вадик, демонстративно щелкая пальцами по виску. – Тяжелый, зараза.

Мама встает и пропускает их вперед.

– Не пропадайте с моих глаз, – говорит она.

Серый кивает и косится на челку. Та вновь пепельная.

Чем дальше они идут, тем старше становятся даты на могилах и выше деревья. Надгробия прячутся в густой темноте, которую неверный звездный свет лишь подчеркивает, а не разгоняет. Силуэты крестов и могильных оград, тихие, неподвижные, вкрадчиво напоминают, что на этой земле нет вечной жизни, а ветви деревьев в потемках и вовсе кажутся скрюченными иссохшими руками то ли мертвецов, то ли самой смерти, которая ходит по пятам и в любой момент может схватить. А она может, особенно здесь, на этой сказочной земле.

Все сбиваются в кучу, за спину Прапора, чтобы не потеряться, и светят перед собой. Звездный свет едва пробивается сквозь кроны, обтесанные временем надгробия и плиты пугают гротескными тенями. Серый моргает, осознав, что, по идее, не должен видеть никаких теней, ведь свет у фонарей очень яркий, а звезд недостаточно, чтобы осветить все так хорошо. Но он видит.

– Не удивлюсь, если сейчас откуда-нибудь выплывет привидение, – Тимур клацает зубами прямо в ухо Серому, а тот даже не понимает, в какой именно момент друг повис на плече.

Часовня выплывает из тьмы неожиданно. Едва различимые фигуры святых у темной пасти входа чуть блестят нимбами. Облупившиеся лики смотрят с предвкушением, а из тьмы тянет холодной сыростью. Память услужливо подбрасывает воспоминание из детства: так же ощущалась могильная яма на похоронах деда. Краем глаза Серый видит, как мама крестится, и его тянет последовать ее примеру. Тимур, не стесняясь, подхватывает под руку еще и Вадика. А Вадик стоит, засунув руки в карманы ветровки, и, на первый взгляд, не испытывает никаких неудобств.

– Миленько тут, – тянет он и с насмешливой улыбкой косится на Тимура.

– Иди ты! – злобно отвечает тот и крепче сжимает руки.

Вид у Тимура испуганный до крайности. Он смотрит то на часовню, то чуть в сторону, на мраморных ангелов, застывших со сложенными ладонями над могилой Грозовых Захара и Ефима.

– Серый, – голос у Тимура предобморочный. – Они шевелятся!

Серый дергается, широко распахивает глаза и смотрит на ангелов.

– Ерунду не болтай! – шипит Вадик. – Камни не двигаются.

– Одежда шевелится, – не умолкает Тимур. – И крылья… Перья колышутся…

– Это тени играют.

– А голоса? Слышите, там внутри часовни кто-то поет…

– Это ветер воет. Успокой свое творческое воображение! – отвечает Вадик и для убедительности отвешивает подзатыльник.

Подзатыльник помогает. Тимур ойкает, пинает Вадика, но успокаивается и молчит. Пока они пихают друг друга, Прапор с мамой поднимаются по ступенькам и светят внутрь.

– Михась? Василек? – кричит внутрь Прапор. – Вы здесь?

Отвечает ему лишь слабое эхо, какое бывает в любых пустых зданиях.

– Поют же, – вновь скулит Тимур, цепляясь уже за Серого. – Ну вы что, не слышите, что ли?

– Хватит нагнетать! Умолкни! – рявкает Вадик в полный голос, и его тень на земле раздраженно щелкает огромным клювом.

Тимур замечает ее, захлопывает рот, белеет и стискивает плечо Серого так, что тот шипит от боли.

– Мальчики, тихо, – вмешивается мама. – Имейте уважение к покойным!

Тимур медленно поворачивает голову в ее сторону. Глаза у него дикие и золотые, пряди завиваются прямо на глазах в кудри, и рыжий блеск в них становится все ярче с каждой секундой.