Чтение онлайн

Так что нет — я не стала рассказывать ему смешную историю про поцелуй собственного большого пальца.

Я притихла.

— Привет, — сказала я, пристёгиваясь. — Доброе утро.

Хатч кивнул, не глядя, и завёл машину.

— Сегодня первый полёт, — пробросила я, пробуя разговор.

Ещё один кивок.

— Спасибо тебе… за вчера. За всё.

— Конечно, — прошептал он едва слышно, звуча непривычно официально.

— Не знаю, что бы я без тебя делала.

Очередной кивок. Потом — тяжёлый выдох.

Про палец я забыла напрочь.

Мы ехали молча. Дольше, чем когда-либо до этого. Я вдруг вспомнила, как Коул говорил, что Хатч — не болтун.

Наконец я спросила:

— У тебя всё в порядке?

— Всё нормально, — ответил Хатч.

Всё не казалось нормальным. Но кто я, чтобы спорить?

Что-то явно было не так.

Он пожалел о поцелуе?

О том, что рассказал про родителей?

Или, не дай бог, он вернулся домой, залез в интернет, прочитал всё, что писали, и… решил, что все эти мерзавцы были правы — и переметнулся на их сторону?

Это вполне возможно.

Интернет умеет убеждать.

Что бы ни происходило — ничего хорошего.

Всю оставшуюся дорогу я пыталась как-то разговорить его. Хоть о чём-то. Но не добилась даже двусложных ответов. Ни одного взгляда.

Когда мы добрались до авиабазы, он исчез почти сразу. А я пошла снимать бэкстейдж: ангар, технику — всё, что может пригодиться.

Увидела его снова только на предполётном брифинге. Он вошёл, не встретился со мной взглядом и сел… на противоположном конце комнаты.

Ровно в самой дальней от меня точке.

Может, он всегда такой перед вылетами? Я же ни разу с ним не летала. Может, это и есть его «режим миссии»?

В одном из интервью он рассказывал мне о так называемом «пузыре полёта» — особом состоянии, в которое входят члены экипажа перед вылетом, чтобы сконцентрироваться только на задании.

Возможно, он просто уже в своём «пузыре».

Похоже, мне пора научиться входить в свой.

ЭТОТ ПОЛЁТ определённо не занимал всё моё внимание.

Совещание началось с обсуждения утреннего тумана — не мешает ли он видимости настолько, чтобы отменить вылет. Решили, что нет — условия в пределах допустимых. Затем последовали стандартные вопросы по готовности к полёту для каждого члена экипажа. Я уже знала, что в авиации всё начинается и заканчивается с чек-листа — и сейчас это полностью подтверждалось.

Пока шло совещание, тревога из-за Хатча сместилась в сторону другой, более древней и животной тревоги.

Потому что это совещание не могло закончиться ничем иным, кроме момента, которого я боялась с самого начала.

Момента, когда мне придётся встать и озвучить свой вес перед всеми.

Назад пути не было.

Забыли, да, что мне придётся это сделать перед полётом?

А я — нет.

Молчаливая поездка с Хатчем на какое-то время отвлекла, но как только мы оказались в конференц-зале, всё снова вернулось.

Чем дольше длилось совещание, тем сильнее рос страх.

Под конец у меня было ощущение, будто я привязана к рельсам, а поезд уже идёт.

Но вот интересный факт о береговой охране США: экипаж не всегда один и тот же. Он меняется в зависимости от дня и расписания. Процедуры стандартизированы, чтобы каждый мог работать с каждым — это особенно важно в экстренных ситуациях.

Сегодня у нас были: пилот по имени Мира, второй пилот — Ноа, бортмеханик — Ванесса, и Хатч.

Плюс я. И моя камера.

Во время совещания я решила, что озвучу свой вес вместе с весом камеры, надеясь, что интонацией смогу намекнуть, будто камера просто чудовищно тяжёлая. Мне нравился этот план — с его размытостью, возможностью всё отрицать.

А вдруг я — эфемерная фея, просто тащущая за собой тяжёленный грузовик-камеру?

Пришлось бы сойти и на это.

Может, я вовсе и не боялась вертолёта. Может, я боялась совещания о вертолёте.

Но, похоже, мне повезло.

Оказалось, что всех не заставляют вслух объявлять свой вес прямо на совещании.

Эти цифры вносятся позже — в кладовке с оборудованием.

Так что страшный сценарий, который я прокручивала в голове неделями, как я встаю в комнате, полной крутых людей, и громко объявляю число, которое волшебным образом определяет мою ценность как личности, просто не случился.

Разве не так всегда бывает?

Боишься одного, а страшным оказывается совсем другое.

В комнате снаряжения, где нам выдавали шлемы (синие, блестящие — как шары для боулинга), пилот Мира отвела меня в сторону — к весам в углу.

Обычные весы.

И только мы вдвоём.

— Мне просто нужно записать число, — сказала она, поднимая планшет.

— О, — отозвалась я. — И всё?

Мира кивнула.

— И всё.

В груди распустился цветок облегчения.

— Я не буду смотреть, если ты не против.

— Абсолютно нормально, — ответила Мира, с пониманием, от женщины к женщине.

Я встала на весы. Она посмотрела вниз, записала какое-то число и всё.

Вся эта накрутка — ради этого простого ничто.

Потом она спросила.

— Камера?

— Десять килограммов, — ответила я. На этот раз — честно.

Она это тоже записала.

— Не надо её взвешивать?

— Не обязательно.

— Потому что люди врут только про собственный вес?

Мира кивнула.

— Именно. Когда кто-то вызывает спасателей и называет вес, мы автоматически прибавляем процентов десять.

— Я бы была честной, — сказала я. Или, по крайней мере, настолько честной, насколько может быть человек, гадающий на глаз.

— Верю, — сказала Мира.

— Спасибо, — сказала я. А потом добавила: — Ты сейчас единственный человек на земле, кто знает это число. Даже я — нет.

— Правда? — переспросила она. — Ух ты. Я его уже забыла.

И поскольку она — военная пилот, и я не знала, можно ли… я её не обняла.

Но хотелось.

ВЕРТОЛЁТЫ ОЧЕНЬ ГРОМКИЕ.

Пилоты общаются только через гарнитуры.