Чтение онлайн

Если вы когда-нибудь смотрите фильм, где люди спокойно разговаривают в вертолёте — не верьте. Это враньё.

Говорить можно, но нужно кричать.

Шум такой, что кроме шлемов с гарнитурами, члены экипажа надевают ещё и беруши.

Да, настолько всё громко.

Одна из главных проблем для пилотов — потеря слуха. Ещё — боль в спине от постоянного сидения и вибраций. И проблемы с шеей от тяжёлых шлемов и очков ночного видения.

Это всё даёт о себе знать.

Но мой личный «счёт» в этом полёте оказался меньше, чем я ожидала.

Мне разрешили остаться в гражданской одежде — и это уже радость. Я была в своих любимых чёрных джинсах, футболке, кроссовках и оранжевом спасательном жилете.

Не худший образ, скажем так.

К вертолёту мы вышли уже с оборудованием — он ждал нас у ангара. Я посмотрела в сторону раздевалки и увидела, как Хатч выходит оттуда в экипировке — по сути, в чёрном гидрокостюме и таких же чёрных плавательных ботинках.

Он выглядел как супергерой.

Он нёс рюкзак, ярко-жёлтый шлем с прикреплёнными маской и трубкой, длинные чёрные ласты и зелёные спасательные перчатки.

Я остановилась. Просто застыла. Абсолютно поражённая.

Он и правда спасатель.

Именно в этом он прыгает с вертолёта в открытый океан, чтобы спасать людей.

Этот человек. Который вчера поцеловал меня на закате у воды.

Воспоминание нахлынуло на секунду, прежде чем реальность вернула меня на место.

Я стояла прямо на пути между Хатчем и вертолётом. Было логично ожидать, что он подойдёт ко мне, чтобы пойти вместе. Или хотя бы помашет. Или как-то даст понять, что видит меня.

Но он прошёл мимо. Как будто меня не существовало.

Серьёзно. Какого чёрта?

Но, наверное, это был вопрос не для работы.

Сейчас, когда вся команда направлялась к вертолёту, пилот Мира подошла ко мне и сказала:

— Если в воздухе станет тошно — скажи нам.

Её «пузырь полёта» не мешал ей признавать моё существование.

— Тошно? — переспросила я.

— Думаю, всё будет в порядке. Но ощущения в вертолёте отличаются от тех, что в самолётах. Старайся держать взгляд на горизонте. Если начнёт подташнивать — обязательно скажи. Есть способы это облегчить. А если тебя вырвет — экипажу придётся долго убирать.

Не блевать.

— Поняла.

— Ты позавтракала? — спросила Мира.

— Да, — солгала я.

— Тогда всё будет хорошо.

Когда мы подошли к вертолёту — всё такой же величественный и оранжевый, как всегда — Мира с остальными начали проверку оборудования. И вдруг Хатч оказался рядом.

— Ты ела что-нибудь утром? — спросил он, глядя вперёд, будто мы агенты под прикрытием.

Я покачала головой.

— Я слишком нервничала, чтобы есть.

Хатч кивнул, как будто думал, что так и будет. И достал энергетический батончик из кармана своего жилета.

— На, возьми.

— Спасибо.

— Ещё есть, если нужно, — добавил он, похлопав по жилету. Всё ещё звучал как человек, говорящий о закусках с максимально возможной серьёзностью.

Хм.

ЭТО ДОЛЖНА была быть просто тренировка.

Во время каждой ночной смены экипаж выполняет учебный полёт, чтобы поддерживать часы налёта и не терять навык.

Но вскоре после взлёта — как раз когда я пыталась понять, тошнит меня или нет — с сектора пришёл вызов: рыбацкая лодка терпит бедствие, один человек на борту.

Интересно, есть ли ещё какой-нибудь род войск, где людей называют «душами»? Надо будет загуглить.

Учебная миссия довольно быстро стала настоящей спасательной операцией.

Пилоты — Мира и Ноа — были впереди.

Бортмеханик Ванесса сидела сзади, на сиденье, которое скользит по направляющим, чтобы она могла работать с обеих сторон борта.

А я — в хвосте, пристёгнутая к месту Хатча.

Сам Хатч сидел на окрашенном в серый полу — рядом со спасательной корзиной, сложенной и закреплённой в хвостовой части.

Похоже, у нас действительно было место ещё для одного. Но впритык.

Дело не в полёте как таковом, а в зависании.

Это дезориентирует.

Ты действительно должен найти горизонт, чтобы сохранить ощущение реальности.

Хатч время от времени бросал на меня взгляды — явно ожидая, что меня стошнит.

Но нет. Не сегодня.

Из принципа.

Я скорее сгорю со стыда, чем допущу это.

Вместо этого, когда я немного «освоилась», если это вообще можно так назвать, я сосредоточилась на съёмке.

Взяла кадры салона, воды внизу, команды, оборудования.

Поскольку пилоты были заняты, а Хатч, похоже, всё ещё не горел желанием со мной разговаривать, объяснять, что происходит, взялась Ванесса.

— Когда мы окажемся на месте, — сказала она через микрофон и наушники в шлеме, — мы опустимся на высоту около четырёх с половиной метров над самым высоким гребнем, и тогда Хатч спрыгнет в воду. После того как он окажется внизу, мы спустим необходимое оборудование — корзину или ремень, а тебя пристегнём к страховочному тросу, чтобы ты могла высунуться и снять кадры.

— «Высунуться»… — уточнила я. — Из вертолёта?

— Конечно, — ответила Ванесса. — Полный «Титаник». — Она раскинула руки, как Кейт Уинслет на носу корабля.

— Здорово, — выдавила я, отворачиваясь к океану, чтобы скрыть смертельный ужас в глазах. — А когда ты говоришь, что Хатч «спрыгнет»… ты имеешь в виду — прыгнет?

— Примерно так, — сказала она, подойдя ко мне, помогая расстегнуть пятиточечные ремни и пристёгивая страховочный пояс с тросом. Затем она подвела меня в точку, откуда я могла бы заснять прыжок Хатча, не мешая работе.

Я не думала, что сегодня особенно ветрено, но когда мы добрались до точки, волны оказались огромными.

Небо вдруг потемнело, сделалось каким-то грозовым.

Я достала камеру, но внутри ощутила тревогу.

Сейчас точно хорошее время, чтобы сбрасывать Хатча в океан?

Спуск звучит проще, чем он есть на самом деле. Вертолёт может безопасно опуститься только до определённой высоты над водой. Четыре с половиной метра над самым высоким гребнем — это максимум. Это считается идеальной высотой для прыжка.