Чтение онлайн

А я — нет.

Я стыдилась своего бездействия. А еще отвращения к себе и бесхарактерности. Часто после сексуальных игр в моем мозгу возникали яркие вспышки воспоминаний о том, чем мы занимались. Чем более сильным было противостояние, тем больше была вероятность возникновения таких вспышек. Во время моих ранних D/S экспериментов именно они помогали мне примириться с мыслями и ощущениями, которые были вызваны моими новыми необычными экспериментами. Они были возбуждающими и полезными и позволяли мне прийти к пониманию эмоциональной стороны того, что я делала, и того, что делали со мной.

Но с последним экспериментом дела обстояли иначе: чем больше я о нем думала, тем более растерянной становилась. Во время любого другого, даже более вызывающего и болезненного D/S опыта в основе было удовольствие. Напряжение сил — да, очень часто стыд (но, я думаю, теперь совершенно очевидно, что мне это и нравится в определенной, кривой, плоскости). Этот случай отличался. Намерения Адама были самыми добрыми — дьявольскими, но добрыми: создать эротический эквивалент дома ужасов, где до смерти пугаешься собственных страхов, но выходишь с противоположной стороны целым и невредимым, с нервным хихиканьем и бьющимся от страха сердцем, и все из-за сценария, который существует лишь в твоей голове. Но я не могла отделаться от этого и, таким образом, обесценить свой ужас.

Думаю, я недостаточно пользуюсь стоп-словом, даже когда ход событий достигает той точки, когда все становится невыносимым. Черт побери, дважды из четырех раз я использовала его, потому что у меня до такой степени сводило ступни при связанных ногах, что просто было необходимо попрыгать и потрясти ими для восстановления кровообращения (так и вижу, как «соблазнительно» это выглядело).

Здравым умом я понимаю, что неправильно рассматривать использование стоп-слова как провал, но где-то в моей голове это так и воспринимается — ну уж если не как провал, то точно как поражение, когда впору размахивать белым флагом. Обычно это было нормально, потому что люди, с которыми я была раньше, учитывали мою неуступчивость, но здесь — здесь ответственность лежала на мне, а я отреклась от нее. Я просто окаменела.

Я попробовала найти рациональное объяснение. Я была потрясена. Все произошло слишком быстро. Где-то в глубине я знала, что Адам не мочится на меня — возможно, я могла заметить отсутствие запаха, или что вода была недостаточно теплой, или… но все казалось просто надуманным. Я чувствовала себя выбитой из колеи, и так длилось несколько недель.

Мы говорили об этом с Адамом; он хорошо меня знал и мог сказать, что все не совсем правильно, но я намеренно говорила с беспечностью, когда мы это обсуждали. Я отмахивалась от его извинений, потому что была твердо уверена: ему не за что извиняться; за это отвечала я. От его поддержки и доброты моя любовь к нему становилась сильнее. Он прижимал меня, гладил по волосам во время тех разговоров. Я думала, он считает, что мы уже пережили это, и все позади. Но, несмотря на наше возвращение к повседневной жизни — работа, обсуждение новостей, просмотр телевизора, встречи с друзьями и родителями — этот эксперимент наложил необъяснимый отпечаток на мое настроение и продолжал будоражить мою память в минуты покоя.

Он поставил передо мной вопрос: как далеко может зайти D/S? Расширение границ — это естественный процесс, но в какой момент просто «далеко» переходит в «слишком далеко»? Неожиданно мне показалось не совсем справедливым мое разочарование в Джеймсе, который оказался не способным продолжать причинять мне боль, когда перешел границы того, что он считал допустимым, безопасным и разумным. Ситуации были разными, но одинаково заставляли задуматься. Первый раз за много месяцев Джеймс снова возник в моем сознании. И это тоже казалось непостижимым.

Хотя увидеть Джеймса было, конечно, еще более непостижимо, чем думать о нем.

К этому времени минул почти год с нашей последней встречи. У нас тогда был в некотором смысле душевный обед, который, как я в то время надеялась, мог способствовать примирению, но вместо этого стал последним в череде все более отчужденных встреч и разговоров, которые канули в лету.

Последнее сообщение было моим, и оно осталось без ответа. Я решила, что слишком трудно жить в мире «если» и «может быть» и взяла на себя инициативу по отступлению — если можно назвать инициативой падение на дно безысходного отчаяния. В результате он не попытался связаться со мной, подтвердив мое решение.

И я пошла своей дорогой.

Но когда я увидела его в следующий раз, я, естественно, остолбенела.

Мы с коллегами праздновали в баре день рождения, когда я увидела около стойки человека, похожего на Джеймса. Это «узнавание» тех, которые в итоге оказывались посторонними людьми, много раз случалось со мной в первые месяцы после разрыва наших необычных отношений. Со временем это прекратилось, но нечто в этом парне — прическа или манера держать себя, а может быть, покрой костюма — оживило в моем сознании Джеймса. Черт, наверное дело в том, что я слишком много думала о нем накануне. Я мысленно отнесла это на счет «писеворота». Я знаю, это нелепое название, но, наименовав это происшествие так, чтобы было смешно, я пыталась сделать ощущения от всего эпизода в целом менее важными. Понятно, что одно дурацкое название само по себе мало что изменит; и в моменты печали, когда этот инцидент все еще всплывал у меня в голове, я стала задаваться вопросом — в свете того, как это повлияло на меня — была ли я права, пытаясь помочь Джеймсу преодолеть его сомнения насчет того, чем мы вместе занимались.

Я довольно долго пожирала взглядом мужчину у барной стойки, так что Марк, наш местный правительственный репортер и парень, с которым я рядом сидела на работе, ткнул меня локтем меж ребер.

— Софи, с тобой все в порядке? Ты выглядишь так, как будто сейчас начнешь пускать слюни.

Я позволила втянуть себя в диалог.

— Не-а. Я не распутничаю. Он не в моем вкусе. Просто мне показалось, я его знаю.

Шона, наш новостной редактор и вульгарнейшая тетка из всех, которых я встречала, повернулась посмотреть на него.

— Я бы хотела его знать. Попка симпатичная. Костюмчик тоже хорош и выглядит дорого. Бьюсь об заклад, он не против время от времени покупать всем по рюмочке, — она значительно посмотрела на Марка, который тяжело вздохнул.

— Ты проницательна, но, полагаю, моя очередь идти к стойке. Поможешь донести, Софи?

Я рассеянно кивнула и начала перемещаться вдоль деревянного стола, чтобы встать. И тут он повернулся.

Как будто он знал, что мы говорим о нем — хотя мы говорили негромко. Его глаза встретились с моими, и неуверенность узнавания сменилась удивлением. Он улыбнулся и помахал рукой.

Дерьмо.

Шона загоготала.

— Если он и не тот, с кем ты знакома, то явно тот, кто мечтает с тобой познакомиться. А спереди он гораздо лучше выглядит. Он один?

Произнести эти слова оказалось тяжелее, чем должно было быть.

— Я не знаю.

Я — трусиха. Я помахала ему, а потом прошла мимо, в сортир, в глубине души надеясь, что его успеют обслужить, и он уйдет до того, как я буду должна помочь Марку донести до стола напитки.

Но не тут-то было. Он преспокойненько прохаживался мимо сортира, поджидая меня.

— Привет, София!

— Привет!

— Как ты? Мы не виделись целую вечность. Выглядишь прекрасно.

— Спасибо! У меня все хорошо, по-настоящему хорошо. Как у тебя? — светский разговор звучал нелепо, и у меня было желание сбежать подальше. Полагаю, это был маленький шаг вперед, я чувствовала скорее раздражающую неловкость, чем вожделение. Хотя, ничего не поделать, я заметила, что волосы по-прежнему падали ему на лицо — я никогда не могла подавить желание протянуть руку и убрать их. На всякий случай я опустила руку в карман.