Чтение онлайн

Задержанным оказался юноша на вид лет семнадцати, крепко сбитый, развалистый в плечах, аккуратно одет. Держась несколько виновато, но уверенно, он пристально смотрел на переводчицу; та, похоже, тоже его узнала.

– Назови имя и фамилию.
– Ольга Готлобовна положила чистый лист бумаги, приготовившись записывать показания.

– Кулькин Иван... Да вы меня должны знать: я с хутора.

Несколько смущенный таким приемом, Ванько хотел приблизиться к столу. Немец сорвался с места, схватил за шиворот и снова оттащил на середину кабинета. Хотел связать руки, но переводчица остановила:

– Ганс, оставь его, он не опасен. Если хочешь, можешь пойти покурить, твоя помощь не понадобится, - предложила помощнику; но тот не вышел, встав на свое место у двери.

– Этот молодчик по-русски не знает ни слова, - притворно-назидательным тоном сообщила она Ваньку.
– Делай вид, что отвечаешь на вопросы и держись скромно. Что ты делал возле комендатуры и почему напал на полицая?

– Я его, вобще-то, не трогал... Подошел, смотрю себе на орла, что при входе - уж очень он у них грозный. Жду, у кого бы спросить, как найти вас. А он привязался: пошел вон да пошел вон. Отпихнул его чуть, а он возьми да упади.
– Ольга Готлобовна делала вид, что записывает показания, а Ванько тем временем продолжал: - Пришел узнать про Андрея. Он у вас был?

– Он, кстати, вел себя осмотрительней - дожидался меня в стороне. Я вышла поздно, и ему пришлось заночевать у нас. Утром дочь пошла его проводить и домой не вернулась. Мы было решили, что Марта ушла с ним к вам погостить... Выходит, они исчезли оба. Куда - пока и сама не знаю.

"Помощник" проявлял излишний интерес к их беседе, и она не стала сообщать большего.

– Странно...
– Ванько готов был усомниться, но сухой блеск глаз, тревога в словах убеждали.
– Если что выяснится, обязательно дайте нам знать. Хотя... мне и самому еще нужно как-то выпутаться...

– Тебе-то я помогу. Ганс, - обратилась к торчавшему в дверях истукану, - за этим подростком я не установила никакого криминала. Кроме пустяковой ссоры с этим, как вы выразились, болваном-полицейским, который упал, оступившись на ступеньках. Будь здесь господин Пферд, он бы его отпустил: парень отирался просто из любопытства!

– Шеф разберется!
– отрезал тот.
– Он приказал запереть и этого!

– Тебя ненадолго поместят в камеру, - пришлось объяснить Ваньку.
– Я хотела отпустить прямо сейчас, но этот служака уперся. Как только появится комендант - а он отлучился на час-полтора, - ты будешь освобожден, это я обещаю твердо. Не переживай, все обойдется!

Ганс втолкнул не сопротивлявшегося Ванька в небольшое полутемное помещение, служившее каталажкой, - с одним окошком у потолка и довольно прочной дверью. Не успел он освоиться с сумраком, как кто-то схватил его за руку, спросил с хрипотцой:

– С допроса? Не били? За что сцапали?

– С допроса. Не били. А сцапали так, из-за пустяка.

– Они, сволочи, и за пустяк так отметелят!..

– Всяко может статься...
– Ванько рассмотрел следы побоев на лице сокамерника.
– А тебя за что так разукрасили?

– Давай сперва познакомимся.
– Он стиснул Ваньку ладонь.
– Меня звать Степан. Голопупенко, может, слыхал?

Ванько охотно ответил на рукопожатие.

– Ты чо это? Как клещами, - выдернул пальцы Голопупенко.

– Извини, Степа, не рассчитал... Меня зовут Иваном. А фамилии твоей не слыхал, я не станишный.

– Не наш, значит... А откуда?

– Считай меня своим, а откуда - долго рассказывать, - уклонился от полного ответа хуторянин.

Глаза приспособились к сумраку, и он видел теперь и синяки, и ссадины, и даже оспины на лице товарища по несчастью.

– Ну, тебе, браток, и досталось, - заметил он сочувственно.

– Мы ему, козлу смердячему тоже вломили - запомнит надолго!

– Кому это - "ему"?

– Старосте, кому же еще! Который заманивал нас ехать за товаром... хотя ты, наверно, ничего об этом не знаешь. Вобщем, мы с ребятами отомстили за наглый обман. Отдубасили, как хотели! Вот токо на другом погорели. Я погорел, - поправился Степан.
– Братва успела смыться.

– Что ж это у вас за братва, что сами удрали, а тебя бросили?

– Этот выскочил с винтовкой, стал стрелять... И оказался, гад, боксером - как зведанул меня в висок, ажно памороки вышиб. Не помню, как все и кончилось.

Слушая, Ванько изучал кутузку. Грязный цементный пол, штукатурка снизу исцарапана какими-то письменами. Застарелый мусор сгорнут в один из углов, оттуда воняло. В противоположном, прямо на цементе, сидело еще двое обитателей - мужик со связанными назад руками и девчонка в светлом платье, надорванном спереди, босая. Правый ее кулак, сжимавший разорванное место между бугорками грудей, пересекла наискосок темная полоска. Безучастная к происходящему, она по-родственному склонилась к мужчине лицом.

– У тебя и твоих дружков что, не все дома?
– упрекнул Ванько.
– Зачем лезть на рожон, если не уверены в благополучном исходе?

– Ну, ты, полегче!
– ершисто огрызнулся Степа.
– Лишь бы у тебя были дома!

– Извини, если обидел... И не сердись - не место и не время. Эти двое кто они и за что, не знаешь?

– Батька с дочирой, мог бы и сам догадаться. А за что, не говорят. Чудик какой-то: руки связаны, а развязывать не дает.

Девчонка, услышав, что говорят о них, кивком отбросила короткую стрижку, прикрывавшую лицо, подняла на них глаза. Судя по синяку на правой руке, ей тоже досталось, но по лицу не били, - подумал Ванько.
– Полное, загорелое, красивое. Чем-то похожа на Варю, только у той была коса и волосы светлые. Не случилась ли и с нею такая ж беда!.. Кто-то приставал, это точно: разорвана пазуха, бил. А отец заступился - вишь, как отметелили да еще и заперли в этом гадюшнике.
– Сердце его переполнилось острой жалостью к обоим. Стало даже неловко за себя: его через час-другой выпустят, а что ждет их? Особенно ее... Подошел, присел на корточки.

– Тебя как звать?

– Тамара...

– Это твой отец?
– Подтверждающий кивок.
– Батя, ты че не хочешь развязываться?

Мужик промолчал, тяжко вздохнул. Ванько ощупал руки - они стянуты шпагатом настолько туго, что не развязать.

– Не трожь, сынок... Нехай будеть усе, как есть.

– Не дело говоришь, батя! Так можно и без рук остаться.

– Они мне уже не понадобятся, все одно расстреляють...

– Это когда еще будет! А вдруг да пронесет.

Отодвинув Тамару, Ванько просунул палец под верхний виток, оборвал шпагат, размотал. Кисти онемели вконец, и мужик долго тряс ими, разминал пальцы. Видя, что девчонка - по комплекции ей можно было дать лет пятнадцать - все еще стягивает на груди разодранное сантиметров на двадцать платье, предложил:

– Вот тебе шпагат и ножик, проткни с боков дырочки и зашнуруй пазуху. Может, помочь?

– Спасибо, я сама.
– Отвернувшись к стене, она тут же принялась за работу.

Поступок новенького Степан в душе одобрил, но все же не мог простить оскорбления и держался отчужденно. Сам, видать, рубаха-парень, он и в других уважал открытость и простоту. Этот Иван таковым не показался, и он счел ниже своего достоинства навязываться с разговорами.

Своими мыслями был занят и Ванько. Это будет несправедливо, рассуждал он, если меня освободят, а она, с отцом и Степой, останутся на растерзание этим шакалам... Что ж придумать? Пришибить этого Ганса, когда придет выпускать, и дать им возможность смыться?