Чтение онлайн

— А как у вас с углем, водой и провизией? Хватит до Суэца?

— У нас запасы рассчитаны до Порт-Саида, — ответил наш капитан.

— Если у вас все рассчитано до Порт-Саида, то вам смело можно идти до Африки не по курсу, а прямо хоть и по экватору. В этом месте нет никаких линий, кроме линий от Мадагаскара и до Коломбо, и там вы будете в полной безопасности. Там «Эмдену» делать нечего.

Капитан «Томска» поднял фуражку:

— До свидания и счастливого пути вам!

— До свидания! Счастливого и вам! — отозвались с «Юга». — Передайте в Сингапуре о нашей встрече.

— Обязательно! Если благополучно доберетесь до Одессы, кланяйтесь Одессе!

— Есть! Спасибо! До свидания!

Капитаны и их помощники, помахав на прощание друг другу фуражками, перешли в машину к телеграфам и компасам. Как только прекратило разговор начальство, с палубы обоих судов раздались смешанные крики команды. Кричал кто-то с «Томска»:

— Уваров у вас есть?

— Есть! На вахте!

— Передайте поклон от Солнцева!

— Ладно, передадим!

— А Нейман у вас есть? — кричали с «Юга» на «Томск».

— А как же! Вот он! Кто спрашивает? — кричал Нейман с «Томска».

— Слышишь, Шингарев? Когда будешь во Владивостоке на Корейской, передай Женьке Косой привет!

— Ладно! Передам!

— Кланяйтесь Одессе-маме!

— Будем кланяться!

И смешанный гул голосов с одного судна на другое:

— До свидания!

— До свидания!

— Счастливо!

— Счастливо и вам!

Команды машут друг другу кепками и сетками. Суда выравнивают носы по направлению своих курсов и, бурля винтами воду, расходятся. «Томск» медленно направляется на восток к Сингапуру, а мы — на запад, к заходящему солнцу. Красный, свободно видимый глазами диск солнца через минуту-две медленно опускается в порозовевшую глубь безмолвного океана, а еще через полчаса наступает сумрак. Темная глыба уходящего от нас «Томска» становится невидимой, и мы остаемся в жуткой, по-новому ощущаемой и как бы подозрительной ночной тишине океана сами.

— Вот тебе и война! — воскликнул, ни к кому, собственно, не обращаясь, один из кочегаров, когда «Юг» пошел полным ходом, а команда, отойдя от фальшборта, направилась к кубрикам.

Будь эти слова сказаны за час, за день до встречи с «Томском», они не имели бы того смысла и значения, какое приобрели сейчас. Раньше их пропустили бы мимо ушей, но сейчас в их смысле чувствовалась и какая-то угроза, и предостережение… Каждый после этих кратких слов тревожно почувствовал и понял, что война — это не что-то безличное и отвлеченное, как думали многие раньше, а нечто, нераздельно связанное с каждым человеком на земле, знает он об этой войне или не знает.

Неприятно близкой и непосредственно нам угрожающей сделал эту войну, конечно, «Эмден». «Эмден»! Как, однако, странно все произошло.

Не более полугода тому назад мы стояли рядом друг с другом, разделенные лишь узким молом в Циндао, и никто тогда ни с нашей стороны, ни со стороны команды «Эмдена» не знал, не думал и не предполагал, конечно, что мы, так мирно и по-соседски стоявшие друг возле друга, можем стать вдруг друг другу врагами.

Наша команда мирно и свободно, как у себя в России, заходила с матросами «Эмдена» в рестораны и пивнушки Циндао, и никому — ни со стороны матросов с «Эмдена», ни с нашей стороны — не приходило в голову коситься друг на друга. Наоборот. Когда нас человек пять зашло в одну из пивнушек, к нам, бросив за своим столиком товарищей, подошел один из матросов «Эмдена». Весело поздоровавшись с нами на ломаном русском языке, матрос вступил в разговор. Из смешанного русского, немецкого и английского мы узнали от матроса, что он до военной службы плавал на судах торгового флота, часто бывал в Одессе и прочих портах. Из его разговора видно было, что он очень хорошего мнения о России, русских городах и людях, населяющих Россию. Видно было, что ему очень приятно и интересно говорить с нами и вспомнить свое прошлое, не связанное с военной службой.

Разговаривая с этим веселым матросом с «Эмдена» на разных языках, мы видели в нем только нашего веселого товарища по профессии. Теперь этот товарищ, будучи, возможно, командором на «Эмдене», должен будет, совершенно не имея никакой вражды к нам, стрелять в нас по приказанию офицера. Это было до смешного нелепо, этому не хотелось верить, но вопреки всему, это было так. После предупреждения с «Томска» о том, что мы можем встретиться вдруг с «Эмденом», возник тревожащий всех вопрос о том, будет ли «Эмден» при встрече топить судно с командой, или команде прикажет с судна убраться, а потом уже будет расстреливать и топить само судно… Никому не хотелось быть потопленным вместе с судном, все уверяли себя, что перед потоплением судна команде будет предложено перебраться с судна если не на сам «Эмден», то, в крайнем случае, хоть на шлюпки. Все так думали и все так говорили, потому что так приятнее было думать. Кроме этого, все тешили себя надеждами ещё и на то, что нам, с переменой курса, может быть, и вовсе не придется встретиться с «Эмденом». Изменение курса вселяло надежду на то, что рейс наш если и затянется немного, то закончится благополучно. Через час после встречи с «Томском» мы узнали от лакеев, что в кают-компании было совещание капитана со своими помощниками и что на этом совещании решено в десять часов вечера изменить курс. Ночь мы провели внешне спокойно. Ходили на вахты, сменялись, отдыхали и спали, как и всегда, но уже без прежнего безразличия к тому, что будет через час, через вахту, утром, вечером или ночью.

Каждый молча, правда, стал чувствовать свою зависимость от чего-то хоть и далекого, но огромного и могучего, что бессознательно и неразумно, самым нелепейшим образом может раздавить вдруг каждого и не нести за это никакой ответственности. Имя этому неясному и пугающему было не «война» даже, а просто какая-то несуразность жизни. Утром следующего дня мы увидели, что солнце взошло не по корме у нас, а с левого борта. Мы шли на юг.

В девятом часу, после завтрака третьей вахты, по приказанию старшего помощника вся команда была вызвана на палубу к четвертому номеру трюма. Вышедший вскоре старший помощник очень коротко объяснил команде создавшееся для судна положение и успокоил тем, что благодаря принятым мерам все должно закончиться для нас благополучно. В заключение он, однако, напомнил всем о том, что с сегодняшнего дня два раза в сутки будут устраиваться водяная и пожарная тревоги и необходимо всем тщательно проверять расписание своих мест во время возможных аварий.

Обойдя затем кубрики палубной и машинной команд, он приказал вывесить у каждой койки доселе беспорядочно валявшиеся спасательные нагрудники из подшкиперской и развесить в коридорах и возле машинного отделения.

Тотчас же после ухода старшего помощника, часть матросов под руководством одного из младших помощников занялась осмотром шлюпок, наполнением свежей водой бочонков на шлюпках, а другая вместе с подшкипером — погрузкой на шлюпки сухарей и консервов. И на словах, и на деле мы серьезно готовились к вполне возможной аварии. Но глядя на совершенно пустынный океан, над которым, кроме нас, из прочих предметов природы высоко в небе висело всего лишь яркое солнце, мы никак не верили в возможность этой аварии здесь, в этой безграничной водной пустыне.

Ровно в десять часов дня мы опять изменили курс и опять пошли на запад. Шли теперь курсом, по которому в обычное время не ходило, пожалуй, ни одно судно. Раньше, когда ходили обычными курсами, на которых нас изредка догоняли и часто встречали разные пароходы, днями не обращали внимания на горизонт, не думали о том, что находимся в море и почти безразлично относились к видимым иногда дымкам на горизонте. Но сейчас, в этом месте океана, где в десять лет разве по нужде кто скитался, мы неожиданно для себя каждый раз, выходя из кубрика или вахты на палубу, начинали рыскать глазами по всему пустынному горизонту с преднамеренной мыслью увидеть где-нибудь или дымок какой, или судно. Мы хорошо знали, что в этом месте океана невозможно увидеть какое-нибудь судно, мы не верили даже в то, что здесь встретимся с «Эмденом», и все же и днем и ночью подолгу вперяли взоры в немые и пустынные дали. Раньше, когда каждый день на кормовом флагштоке развевался наш национальный флаг, мы на него совершенно не обращали внимания. Теперь же, когда флаг по совету капитана с «Томска» был убран, мы невольно и даже с грустью посматривали на голый флагшток, и становилось почему-то обидно не за национальный флаг, а за флаг нашего «Юга», за то, что где-то кто-то почти неосязаемый принудил нас унизиться и вместе с полотнищем флага как бы прятать лицо свое.

В первом часу дня нашего нового плавания мы проделали сперва пожарную, а в пятом водяную тревогу. Благодаря тому, вероятно, что команда была предупреждена накануне, пожарная тревога прошла четко, без запинки и своевременно.

Водяная тревога прошла с дефектами. Люди явились к своим шлюпкам со всем необходимым своевременно, но когда начали разворачивать и вываливать за борт шлюпки, оказалось, что в некоторых гнездах с трудом ворочаются шлюп-балки, а у некоторых шлюпок при пробном спуске на воду с трудом распускаются тали. На следующий день палубная команда под присмотром старшего помощника почти целый день возилась у шлюпок и исправляла выявленные во время первой тревоги дефекты.

Несмотря на все разнообразие первого дня, не похожего для нас на все прочие, он показался необыкновенно длинным. Такой же, непохожей на прочие и длинной показалась нам и наступившая вслед за этим днем ночь. Эту ночь, как и все следующие, мы первый раз, вопреки навигационным законам, шли не только без отличительных мачтовых и бортовых огней, а даже при выключенных огнях на палубе и закрытых огнях в кубриках и судовых помещениях.

Во время обычного рейса «Юга» ночью на баке всегда стоял один матрос, следивший за горизонтом впереди судна. При каждом появлении отличительных огней далеко идущего судна матрос или кричал на мостик «Огонь справа!», «Огонь слева!», или трубил об этом условленное число раз в рожок. В эту ночь, когда мы пошли без своих отличительных огней, на баке поставлено было два «впередсмотрящих».