Чтение онлайн

Но и без «впередсмотрящих» было кому следить за горизонтом не только впереди, а и со всех сторон. Почти вся команда, как машинная, так и палубная, сменившись с вахты, вместо того, чтобы ложиться спать, долго еще толкалась у фальшбортов на прове или на баке, выжидающе всматривалась в завуаленный темной ночью горизонт и спать ложилась исключительно на трюмах или на баке. Кубрики ночью были совершенно безлюдны и заполнены, казалось, одной тревожной тишиной. Незаметно для самой себя команда стала менее оживленной и почти прекратила обычные после вахт игры в домино, шашки и не играла на музыкальных инструментах. Все как будто чего-то ждали. Реже стал слышаться обычный смех, шутки и беззаботные голоса. Беззаботно вели себя на судне лишь канарейки, попугаи и макаки. На следующий день во время водяной тревоги с одной из макак случилось происшествие, которое надолго осталось у всех в памяти.

Одна из самых больших макак, принадлежавшая рулевому Кривко, незаметно соскользнула с привязи и очутилась вдруг на мостике, ведущем от экспардека до бака. Вызванные тревогой к шлюпкам кочегары и матросы хотя и видели на бегу оторвавшуюся макаку, но ни один из них не стал ловить её. Только после тревоги сам Кривко да кто помоложе из матросов и кочегаров с хохотом кинулись ловить животное. Увидев подступивших к ней со всех сторон людей, макака спокойно и без особой тревоги бросила чесаться и легко перескочила с мостика на ванты фок-мачты. Усевшись на выбленках, она опять начала беззаботно почесываться, пока не заметила, что к ней осторожно взбирается её не совсем дружелюбно настроенный к ней хозяин. В несколько прыжков макака очутилась на верхнем конце вант и с небольшой площадки стала спокойно следить за дальнейшим продвижением к ней Кривко. Когда увидела, что Кривко свободно доберется к ней, она метра за два до приближения к ней хозяина как ни в чем не бывало ухватилась за тонкий флаг-линь и не менее быстро, чем по горизонтали, помчалась под дружный хохот команды вверх до самого клотика.

Очутившись на самом верху двадцатиметровой мачты и увидев, что Кривко перестал её преследовать, макака чуть приспустилась с клотика и уселась на проволочном, как струна натянутом от фок-мачты до бизань-мачты, штаге. Поинтересовавшись некоторое время тем, что творится на палубе и кинув очень поверхностный взгляд на, видно, не очень интересующий её пустынный горизонт, макака, ухватившись за штаг, как за ветку дерева, начала так усиленно и деловито чесаться, будто все это дело происходило не на двадцатиметровой высоте, а в двух метрах от земли. Никогда еще команда не хохотала так безудержно и весело, как при виде этой макаки, а еще более при виде Кривко, которому было совсем не до смеха. Не находя себе от злости места на палубе, он сердито материл макаку и всех, смеялся. С капитанского мостика без хохота, правда, но с веселыми лицами тоже смотрели в бинокли на макаку. Всласть и вдоволь, вероятно, начесавшись и видя, что, кроме движения вниз по мачте на палубу, есть еще возможность свободно двигаться к бизань-мачте, макака двинулась по длинному, метров в шестьдесят, штагу к бизань-мачте. Этот новый непредвиденный воздушный рейс макаки заставил нас немного умерить хохот и насторожиться.

О том, что макаки ловки и цепки, мы знали, но мы знали и то, что ни одна макака в своей жизни не делала такого исключительного перехода на такой высоте и по такому предмету, как штаг.

Перейдет ли? Макака бежала по штагу (толщиной приблизительно 25 мм), как по палке, ловко перебирая ногами. Пробежав метра два-три, она, потеряв равновесие, вдруг кувыркнулась спиною вниз, повисла и в то время, когда нам казалось, что она вот-вот сорвется, как ни в чем не бывало бежала еще, цепляясь за штаг, метра полтора спиною вниз, потом опять седлала штаг и несколько секунд чесалась, а затем снова начинала двигаться по штагу спиною вверх, пока опять не опрокидывалась на спину.

— Перебежит ли? — с тревогой, молча и вслух думали мы, неотрывно следя за движениями макаки по штагу.

— Нет, не перебежит, — сказал вдруг зорко следивший за ней кочегар Бородин.

— Почему не перебежит? — с ноткой беспокойства в голосе спросил кто-то.

— А потому, — ответил Бородин, — что дым идет из трубы почти в гору… Штаг над трубою нагрет… Когда она с разбега ухватится руками за горячий штаг, то упадет на палубу.

Предположения Бородина были более чем убедительны, но один из матросов осмелился все-таки усомниться в них:

— А может, она попробует, что штаг горячий, и вернется.

— Вряд ли, — ответил Бородин. — Ведь она не знает, что это именно штаг горячий… Это мы знаем, что и от чего горячее… Для нее может казаться, что это горячее заключается не в штаге, а в её руках. Это одно. А второе — она, почувствовав горячее, не будет знать даже, откуда оно идет: спереди от нее или сзади.

Пока Бородин говорил, макака, то опрокидываясь спиною вниз, то пробираясь верхом по штагу, постепенно и неуклонно продвигалась вперед. Пробежав, не умеряя бега, более двух метров, она вдруг как бы в раздумье остановилась, затем медленно перевернулась и без крика, сперва медленно, а затем все ускоряя лет, полетела вниз и исчезла… в трубе.

Без крика изумления, молча стояли мы, пораженные произошедшим событием. Тут только что была макака, а вдруг её не стало. Пять минут тому назад было очень весело, а потом стало вдруг неприятно грустно.

— Ну вот… Я же говорил, что так будет, — сказал, наконец, кочегар Бородин, и эти слова его как бы вывели всех из оцепенения. Все вдруг разом заговорили и начали жалеть бедную макаку. Те, у кого так же, как и у Кривко, были макаки, озабоченно пошли проверять привязи.

На третий день нашего хотя и ненормального, но продолжающего быть благополучным плавания по всему судну из уст в уста начала передаваться вдруг новость о том, что с судна исчез якобы пассажир индус.

Эта новость была настолько нелепой, что ей никто сперва не хотел верить. Чего ради и каким образом ни с сего ни с того исчезать было трезвому и спокойному индусу с судна? Если бы оно стало у берега в порту, то исчезновение пассажира с судна было бы понятным: пассажир мог бы незаметно сойти на берег, и все было бы ясно. Но судно было ведь не у берега, а в открытом океане. Куда же мог здесь исчезнуть индус? Первым открыл исчезновение индуса дневальный машинистов — Казимир. Индус, как каютный пассажир третьего класса, столовался вместе с машинистами, у которых был отдельный от команды стол. Не видя индуса за столом во время завтрака, Казимир отправился в каюту к индусу, но в незапертой каюте индуса не оказалось.

Не оказалось его в каюте и через час, и в одиннадцать часов, когда Казимир пошел звать его к обеду.

Усматривая в отсутствии индуса что-то неладное, Казимир начал спрашивать о нем всех встречных на палубе, в коридорах и кубриках, но никто не мог припомнить, видел ли он в этот день индуса или нет.

Предположив, наконец, что индус, может быть, неожиданно заболел и лежит в лазарете, Казимир отправился туда, но и в лазарете индуса тоже не оказалось. Кое с кем посоветовавшись, Казимир доложил об исчезновении индуса старшему помощнику капитана. Выслушав Казимира и заглянув к индусу в каюту, старший помощник тщательно пересмотрел с боцманом и подшкипером все пустующие на судне помещения, но ни в одном из них индуса не оказалось. Окончив обыск по судну, старший помощник в присутствии боцмана, подшкипера и Казимира тщательно осмотрел все вещи индуса, но они как будто были не тронуты. На стенке каюты в туфельке висели хорошие швейцарские часы, в одном из ящиков столика в портмоне лежали в свертках золотом и в бумажках 120 фунтов стерлингов. Даже намека на грабеж и на возможное в связи с грабежом убийство индуса не было.

Старший помощник запер каюту индуса и, велев боцману собрать на шканцы всю команду и судовую администрацию, сам пошел доложить обо всем случившемся капитану.

Когда команда и судовые чины, за исключением вахтенных, были в полном сборе, в сопровождении старшего помощника на шканцы пришел сам капитан. Поздоровавшись с командою, он начал расспрашивать о том, кто видел в последний раз индуса, кто с ним больше всех вел знакомство и кто заметил, какие у него были наклонности. Больше всех вел знакомство с индусом кочегар Лярош, но Лярош ничего интересного не мог сообщить об индусе. Он почти каждый вечер после ужина играл час или полтора с индусом в шахматы, но пространных разговоров с ним не заводил.

И Лярош и машинисты, лучше других знающие индуса, утверждали, что он был спокойным, вежливым, выдержанным и всегда ко всем приветливым. В кубриках команды был всего два раза, но к лакеям, которые помещались в одном с ним коридоре, он, когда Лярош шел в восемь часов на вахту, заходил иногда поиграть в домино или шашки.

В последний вечер Лярош, которому помешали отдохнуть дневные тревоги, у индуса не был. Сам индус у лакеев тоже в тот вечер не был. Расспросив ещё кое о чем, капитан велел команде разойтись, а старший помощник, позвав к себе в каюту Ляроша, Казимира и боцмана, стал составлять акт о таинственном исчезновении пассажира.