Чтение онлайн

Врали биржевые борзописцы! Не в дни фашистского нашествия родился советский «человек с ружьем». Дата его рождения — огненный октябрь 1917 года. И мир, в котором он жил и который защищал до последнего дыхания, был не выдуманным миром. Мы сражались не просто за землю отцов. Мы отстаивали свою родную Советскую власть и реальный, созданный нашим народом, мир. И дело наше было правым.

После боя у клеверного поля наш батальон двое суток продолжал пробиваться на восток. Фашисты теснили его к болотам. Нас оставалось все меньше и меньше. Иссякал боезапас. Вскоре патронов оказалось лишь по десятку на бойца. Мы разбились на небольшие группы. Я попал в группу, где были мои товарищи по полковой школе — пулеметчики сержанты Кичасовы, два брата — Николай и Борис.

Ночью нашей группе удалось оторваться от гитлеровцев, прочесывавших лес вблизи грунтовой дороги. На рассвете нового дня — было это 13 или 14 июля — мы остановились в заболоченном лесу. Чувствовался голод. Борис Кичасов предложил мне:

— Давай, Разитдин, рискнем — заглянем в деревню. Пофуражируем малость да и разведаем, нет ли наших поблизости.

Я согласился. Отправились втроем. На всякий случай оставили наблюдателей на высоких деревьях, а сами — Борис, Николай и я поползли к баньке, приютившейся в конце огорода у одиноком березы. Впереди по всему небосклону растекалось широкое зарево. Изредка слышалась приглушенная канонада.

— Наши еще где-то держатся, — прошептал Борис, — а в деревушке подозрительно тихо.

— Рано еще. Да и напуганы люди до смерти, — резонно ответил Николай. — Понаблюдаем немного, а потом и наведаемся в крайнюю хату.

В это время у плетня показался подросток лет тринадцати-четырнадцати. Я окликнул его. Он боязливо подошел к нам, но, увидев красноармейскую форму, улыбнулся и почти по-взрослому сказал:

— Слухаю вас. Что треба сделать?

— В деревне немцы есть? — спросил Борис.

— Фашисты? — переспросил подросток.

— Вот-вот, фашисты, именно они, — уточнил Николай.

От паренька мы получили исчерпывающую информацию: в деревне гитлеровцев больше сотни, с мотоциклами. Спят по хатам, охрану не выставляли. В соседнем селе — штаб, на шоссе патрули. На холмах в засаде автоматчики— охотятся за одиночками и группами бойцов Красной Армии, оставшимися в тылу фашистских войск.

— Вот бы напасть на них! — мечтательно заключил свой сбивчивый, но толковый рассказ подросток.

— Маловато нас, а главное, патронов с гулькин нос, — ответил Николай. — Но ты, дружок, знай: свое мы еще вернем. А сейчас помоги нам: третьи сутки не ели.

Через несколько минут мы стали обладателями двух буханок ржаного хлеба и ведерка кислого молока. Я обнял и поцеловал нашего смелого помощника.

Б. А. Кичасов

Н. А. Кичасов

Более суток мы провели в заболоченном лесу. Трижды пытались перейти большак и углубиться в большой лес, но безуспешно. Во время третьей попытки гитлеровцы загнали нас автоматным огнем в болото. С братьями Кичасовыми я укрылся за большим выворотнем. Стрелять по врагу было нечем.

— Положение аховое, хуже не придумаешь, — прервал молчание Борис, когда стихли немецкие голоса у края болота.

— Хуже губернаторского, — отозвался шуткой Николай.

Мне, конечно, в тот критический момент повезло — рядом были настоящие товарищи. Обоих Кичасовых отличали большая жизнерадостность и преданность воинскому долгу. Русоволосые, стройные, всегда подтянутые ловкие в любом деле, они своим внешним видом походили на кадровых военных, хотя, как и я, были сельскими учителями. Дружелюбные, всегда готовые помочь неопытному бойцу, частенько по-доброму иронически настроенные, братья пользовались в полку уважением товарищей по оружию и командиров. В первые же дни войны открылись и другие черты их характеров: исключительная выносливость на марше и завидное спокойствие в бою. Отражая атаки противника, они разили гитлеровцев из пулеметов, подпуская их на верный выстрел.

Спокойствие и юмор не покинули Кичасовых и в те несколько суток, что мы провели на болоте. Припоминается один наш разговор. Во рту ни маковой росинки, и вдруг Николай спрашивает:

— Разитдин! Ты когда-нибудь ел соленые огурцы с медом?

— Нет, — отвечаю в сердцах.

— А зря, — продолжает, посмеиваясь, Николай. — Ты вот послушай, как готовится эта вкуснятина у нас на Алтае…

Волей-неволей слушаем его рассказ, и на душе как-то легче становится. Вспомнились домашние соления, и в желудке уже не так сосет. Как бы в отместку, говорю:

— Закурить бы.

Николаи вздрагивает и горячо шепчет:

— За одну затяжку…

— Что сделал бы? — перебиваю его.

— Гопака украинского сплясал бы на болотных кочках.

— Ладно уж, покурим сидя на корточках, без кичасовского гопака.

Оба Кичасовых смотрят на щепотку махорки в моей руке как зачарованные. Мы поочередно затягиваемся. Кружится голова.

— Так дальше нельзя, — говорит Борис. — Стемнеет— поползем к дороге. Я заприметил, как пробраться в ржаное поле.

Мы так и поступили. Рожь была еще неспелой, но утолить голод можно было. Лежали в хлебном поле настороженно. Когда позади нас стебли колыхнулись, мы с Борисом взяли в руки штыки, Николай — гранату. Но тут раздался голос:

— Ребята, я свой, из пятьсот двадцать четвертого, — Степан Корякин.

Ночь стала глуше, и вскоре нам удалось перейти на другую сторону большака, усиленно патрулировавшегося вражескими мотоциклистами. Мы вышли к небольшому озеру, а затем нырнули под кроны могучих елей. Километров пять молча прошагали по лесной дороге.

— Смотрите, ребята! — неожиданно воскликнул наш новый товарищ, показывая на что-то черневшее на небольшой поляне слева.

— Телеги, — определил Николай.

Да, это были кем-то брошенные телеги. Мы кинулись к ним и, к общей радости, на одной из них обнаружили крупу, соль и немного сухарей.

— Живем, братцы! — не удержался от восхищения Борис.

В ответ прозвучала насмешливая реплика Николая:

— Тише кричи: бояре на печи!

Николай был прав: только осторожность могла нас спасти. Все окрест занимали враги. Следовало решить, что предпринимать дальше. И этот вопрос задал старший из нас по возрасту — Степан Корякин. Он же предложил: