Чтение онлайн

Декабрь в тех краях, как и в Белоруссии, зовут снежным. В сорок первом году он оправдывал свое название полностью. Но снег не помешал нам во время поездок в лес за дровами вырыть добротную землянку человек на пятнадцать. На высокой сосне оборудовали наблюдательный пункт. Степан Корякин выполнил поручение— сделал две пары лыж. К тому времени в деревнях все лыжи по приказу себежской комендатуры были изъяты. Место для базирования мы выбрали в трех километрах от ближайшего жилья.

Январь 1942 года начался студеными ночами, ясными днями. В один из них Корякии, Моисеенко и я проложили в лес первую партизанскую лыжню. Через сутки к нам присоединились Николай и Борис Кичасовы. Лес встретил нас настороженным спокойствием и морозом в тридцать градусов. Пригодилась нам тогда армейская закалка.

Поговорка гласит: «Первый блин комом». Так получилось и у нас с первым партизанским обедом. Снимая ведро с супом с таганка, Корякин обжег руку и опрокинул его содержимое на землю. Мы опешили от неожиданности, а Степан начал ругать и пинать ногой таганок так яростно, что вскоре землянка огласилась веселым смехом:

— Так его, так его, негодника! — подтрунивал Николай.

— С ведром не справился, а говорил, что на медведя хаживал, — вторил брату Борис.

Наша пятерка составила ядро небольшой дружной партизанской семьи. К нам присоединились Володя Силявский — восемнадцатилетний смелый парень из деревни Мошеное, его ровесник Илья Михайлов из Долосц, идрицкий комсомолец Степан Киселев, высокого роста весельчак, и другие ребята.

Делая первые партизанские шаги, мы учитывали, что у населения нет даже скудной правдивой информации о положении на фронте и в стране. Враг крушил и уничтожал все на своем пути, сеял душевное смятение на захваченной территории, вызывал к жизни предательство. И пусть немногие стали холуями оккупантов, но все же были такие, и с этим следовало считаться.

В первые месяцы оккупации фашисты нечасто отправляли своих фуражиров в глухие лесные места, представители комендатур и солдаты охранных войск бывали в них наездами. Это позволяло Зую и его помощникам Перцу Бирюкову, Варлашке Панкратьеву, которого, несмотря на прожитые полсотни лет, никто не называл и раньше по имени-отчеству, показывать себя властью больше, чем они на самом деле были.

— Нужно сбить спесь с фашистских прихвостней, а наиболее усердных отправить к праотцам, — предложил Моисеенко, рассказывая о том — он уже сходил дважды в разведку, — как избил Зуй старшего Мелихова.

— Правильно. Давно пора, — подтвердил Степан Корякин. — Лукича не без их участия и подсказки взяли.

Я согласился с их мнением.

Ночью трое партизан незаметно приблизились к дому Зуя в Ильине. Его дружки где-то пьянствовали. Сергей осторожно постучал в дверь.

— Кого черт несет? — заворчал Зуй.

— Открывай. Свои.

В сенях показался Зуй, прохрипел:

— Кто свои?

— Сергей Моисеенко.

Метнулся староста на кухню, бросился за печь. На Сергея налетел бывший в хате полицаи. Сергей сбил его с ног и выстрелил два раза по Зую. Во дворе уже хлопотали Борис и Степан: запрягли лошадь старосты и погрузили в сани несколько пар лыж, отобранных у населения, продовольствие. Пучок зажженной соломы полетел через открытую дверь в сени…

И все же фашистский холуй тогда остался жив. Однако наш налет на его «резиденцию» произвел сильное впечатление на население Долосчанской волости. Гитлеровцы положили Зуя в военный госпиталь, а против нас послали отряд карателей. Я заметил их, обозревая местность в бинокль — его нам дал Георгий Лукич Власов, брат расстрелянного Андрея Лукича. Вел фашистов Варлашка.

— Жаль, маловато нас, а то можно было бы встретить огоньком непрошеных гостей, — недовольно пробурчал Сергей.

Фашистов было до сотни, а нас горсть. Силы явно неравные. Я предложил отойти в глубь леса.

— А предупреждение следует оставить, — сказал Николай Кичасов и крупно написал на снегу: «Кто за нами охотится, тому не жить».

Ночевали мы в тот раз под открытым небом, на еловых ветках, окружив себя кострами. Мороз стоял такой, что даже кора на деревьях лопалась. Утром, сделав разведку, вернулись к своей землянке. Каратели немного разрушили ее, в хворосте спрятали гранаты, шнуры от которых привязали к прутьям — тронь их, и взрыв неминуем. Борис Кичасов поколдовал над «минами» карателей, и они перешли к нам на службу.

Теперь мы стали чаще совершать рейды по деревням, где жили старосты. Отбирали оружие, уничтожали списки молодежи, предназначенной для отправки в Германию, налоговые бумаги. Сделали налет и на волостное управление Зуя. В руки к нам попался Варлашка. Выволок его Володя Селявский из-под груды кож.

— Что же ты, гад паршивый, прочитал нашу записку на снегу, а за ум не взялся? насмешливо спросил Володя.

— Да я уж, господа-товарищи…

Хлопнул выстрел.

— Царство небесное холую фашистскому.

— Ты что, шутишь? — не понял я.

— Какие шутки? На том свете я всякой человекоподобной мрази, что в услужении у Гитлера, зла не желаю. А на этом… — Селявский сжал винтовку обеими руками. — Кровь за кровь, смерть за смерть!

Зуй не выдержал — удрал в Себеж [1] .

Вспоминается один такой дерзкий рейд почти к самой Идрице. Втроем на санях мы вечером подъехали к бывшему клубу, из которого доносилась музыка.

— Белорусская полька, — определил Моисеенко. — На хромке гармонист наяривает.

— Чего гуляют-то? — недоуменно спросил я.

— Наверно, полицаи сретенье отмечают, — высказал догадку Володя Селявский. — Им бы только предлог был.

— Что за сретенье?

— Есть такой праздник религиозный, да и в народе

поверье существует: раз середина февраля, значит,

солнце на лето, зима на мороз. Борются меж собой.

— Молодец, Володя, все разъяснил, — весело проговорил Моисеенко. — Вот мы сейчас свое сретенье устроим.

Остановив сани вблизи дверей, Сергей приказал стоявшим у входа подросткам:

— А ну, мальцы, мигом сыщите самого главного начальника. Пусть выйдет.

Через минуту на крыльце показался щеголевато одетый молодой мужчина. Недовольно спросил:

— Кому я здесь понадобился?

— Мне, — сердито ответил Сергей, — я от шефа полиции. Приказано узнать, отчего вы тут с партизанами цацкаетесь да их помощников покрываете.

— Тут явное недоразумение. Я секретарь волостной управы. Проедем ко мне, и я покажу вам списки подозреваемых.

— А далеко ехать?

— Совсем близко. — И уже, садясь в санки, фашистский ставленник горделиво похвастался — Сам-то я не местный, из Польши, но многих знаю. В комендатуре подтвердят: лично доставил туда десять раненых красноармейцев.

— Ах ты… — поднялся Селявский.

— Молодец какой! — не дал договорить ему Сергей. — Поехали.

В тог приезд мы взяли семь винтовок, полтысячи патронов и уничтожили вместе с его составителем донос в фельдкомендатуру на пятьдесят советских патриотов.

Совершая переходы от деревни к деревне, мы всячески разоблачали фашистскую ложь. Сочиняли листовки, распространяли сброшенные с наших самолетов. Особенно много радости доставила нам листовка на немецком языке. Наше командование сообщало солдатам вермахта, расквартированным в белорусских селах и себежских деревнях, о разгроме их армий под Москвой. Мы с помощью нищанских подпольщиков перевели текст, переписали его десятки раз и распространили в деревнях Малееве, Богомолове, Долосцах, Жиглине, Осыне, Ярыгове и в белорусском местечке Юховичи.