Чтение онлайн

Друзей у нас становилось все больше. Никогда не изгладится из памяти разговор в Долосцах с 80-летней матерью Ивана Пузыни, семья которого была в этой деревне нашей главной опорой. Старуха долго расспрашивала меня про моих близких, про дела на фронте, а потом посетовала:

— Корю себя, старую, — сил не стало. А то сгодилась бы для вас, трохи помогла б. Кругом горе, а оно, что море, — не переплыть, не вылакать. Вот и остается старой молиться за вас. И молю бога и утром, и в ночь, чтобы скорее пришли войска наши красные.

Как-то остановились мы — Сергей, я и Степан Киселев в одной лесной деревушке, зашли в крайнюю хату обогреться. У хозяина был мальчик лет семи. Увидел нас и говорит:

— А я знаю, дяденьки, кто вы.

— Кто? — спросил Киселев.

— Сергеевские ребята.

— А кто они такие? — включился в разговор Моисеенко.

— Наши. Советские, — по-взрослому ответил мальчуган.

Сергей смутился и, увидев на столе бумагу с рисунком, поинтересовался:

— А что тут у тебя нарисовано? Красный самолет сбивает фашиста.

Мы все засмеялись, а наш юный собеседник недовольно надулся. Хозяйка сварила нам картофель, поставила на стол кислое молоко со словами:

— Чем богаты, тем и рады.

Перекусив, мы поблагодарили хозяйку, а я поцеловал мальчонку, так непосредственно и точно оценившего наши первые партизанские шаги. «Сергеевские ребята»— это имя прочно укрепилось за нами в первую военную зиму.

Себежская хозкомендатура гитлеровцев отбирала у населения Осынщины молочные продукты. В одной из деревень оккупантам удалось наладить работу довольно мощного маслозавода.

— Доколе фрицы будут осынскую сметану жрать? — задал однажды вопрос наш командир.

— Дотоле, пока мы позволять будем, — ответствовал за всех Степан Корякин.

Судьба предприятия была решена. Следующей ночью мы хозяйничали на заводе: двадцать слитков масла по 10 килограммов каждый погрузили на сани, аппаратуру разбили, здание подожгли. Желающих тушить пожар ненашлось. Неожиданными ночными налетами в начале марта вывели из строя еще два маслозавода. На некоторых дорогах установили свои незримые контрольно-пропускные пункты — перехватывали подводы, которые везли оккупационным властям хлеб, мясо, сено. Крестьянам-возчикам выдавали расписки об изъятии продовольствия. Охрану, если таковая была, уничтожали.

Злобствуя, фашисты учинили расправу над матерью нашего командира. Мария Николаевна по совету Сергея сразу же после нашего ухода в лес покинула Богомолово с целью укрыться у родственников в дальних деревнях. По дороге ее застала метель, и она зашла в Улитино обогреться в дом к бывшему начальнику почты. Он до войны в активистах значился, но выдал ее врагам. Так Моисеенко с арестованными тогда же коммунистом Василием Кругляковым и одним красноармейцем попала в Идрицу, а через неделю в Себежскую тюрьму.

Первое время допрашивали ее ежедневно. Почернела от побоев мужественная ленинградка, но держалась достойно. Вряд ли она знала башкирскую пословицу: «Если даже рот полон крови, перед врагом не плюй», но поступала именно так.

В один из первых мартовских дней, когда над нашими шалашами нависли края бурно клубившейся снежной тучи, в лагерь прибежали Петр Власов и Евгений Ильющенков. Всегда немного медлительный в разговоре Петр возбужденно говорил:

— Наши пришли. Десантники. Большой отряд. Утром были в Долосцах. Пошли в сторону Юховичей. Из Россон им навстречу вышли гитлеровцы и полицаи. Был бой в Рудне. Победили наши. Бежали фашисты.

— Теперь в Рудне и у нас советская власть, — горячо добавил Ильющенков.

Сообщение в лагере было встречено восторженно, хотя Моисеенко и я понимали, что вряд ли появление десантников означает полное изгнание оккупантов с себежской земли. Первым нашим побуждением было установить с ними связь. В полночь Моисеенко, Николай Кичасов — он был начальником штаба отряда — и я отправились на лыжах в Рудню.

Туча отвалила в сторону. Показалась луна. Идти было светло. Чтобы не нарваться на патруль, мы обошли Долосцы и еще две деревни. В душе боролись два чувства: хотелось влиться в родную красноармейскую семью. И в то же время думалось: а как же отряд, наши связи с нищанскими подпольщиками и другими патриотами? Разве можно бросать начатое дело? Такие же думы обуревали и Сергея с Николаем. Останавливаясь на короткий отдых, мы перебрасывались фразами, выдававшими направление наших мыслей.

Рассвет застал нас на опушке леса вблизи деревенской околицы. Понаблюдав немного за просыпавшейся деревней и убедившись в отсутствии в ней гитлеровцев, мы на лыжах подъехали к дому, стоявшему первым у дороги. Хозяин перепугался, увидев вооруженных людей, но, присмотревшись ко мне и к Николаю, приветливо пригласил в дом. Как выяснилось позже, он нас видел раньше. На вопрос Сергея о десантниках, сказал:

— Вчера были. Потрепали немцев сильно. В моей хороме пулемет станковый поставили и в упор били по тем гитлерам, якие из Россон на помощь местным спешили.

— А куда ушли десантники? — нетерпеливо спросил Моисеенко.

— Не знаю, мальцы. Побыли несколько часов и в путь.

Расспросы других жителей тоже не дали желаемых результатов. На след десанта выйти не удалось, и мы вернулись в лагерь опечаленными. Уже после войны я узнал, что в Рудне, в Долосцах и других деревнях побывали не десантники, а один из отрядов Второй особой партизанской бригады разведотдела штаба Северо-Западного фронта. Бригада эта под командованием майора А. М. Литвиненко совершила пятимесячный легендарный рейд по тылам фашистских войск от Верхневолжья к берегам Великой и к старой государственной границе с Латвией. То был первый глубокий партизанский рейд на советско-германском фронте.

Заключая рассказ о нашем походе в Рудню товарищам, остававшимся в лагере, Моисеенко сказал:

— Боевые дела десантников — пример нам. За диверсии надо приниматься, ребята, гарнизоны врага рушить.

То были верные слова.

Апрель 1942 года. Ноздреватый лед на озерах и речках.

Земля — невыжатая губка. Талый снег, на котором заметен каждый след. Весенняя распутица снижала партизанскую активность. Но и оккупантов она накрепко «привязывала» к шоссе и большакам. В этих условиях мы постарались сказать свое слово. Провели серию засад и бронебойно-зажигательными пулями остановили несколько вражеских машин. В дневнике командира отряда — Моисеенко делал короткие заметки с первых дней возвращения в родные края — появлялись записи: «Сбили автомашину», «Сожгли немецкую казарму и порвали связь», «Взорвали железнодорожный мост», «Задержали отправку рабочей силы в Германию».

В разведку наши бойцы отправлялись теперь верхом на лошадях. Лыжи мы спрятали неподалеку от своей базы — привязали к стволам высоких елок. Жители деревень, помогавшие нам, раздобыли для наших коней седла.

Отряд рос. В наших шалашах звенели теперь и девичьи голоса. Стали бойцами Надя Федорова, Валя Дождева, Лена Кондратьева, Ира Комарова, Таня Михайлова. Ребята к ним относились по-рыцарски. Пусть несколько и старомодно это слово, но оно точно передает взаимоотношения мужской и женской половины отряда первого состава.